ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Долорес Гаучи — младшая из шести дочерей в семье мальтийских эмигрантов, перебравшихся в английский порт Кардифф в середине XX века. Спустя много лет она возвращается в родной город на похороны мат... Укрытие Трецца Адзопарди Спасибо Дереку Джонсу и Линде Шонеси из АП «Уатт», а также Мэри Маунт и Питеру Штраусу из «Пикадора». Особая благодарность Рите Исааке и Эндрю Маушену. И отдельное спасибо Джону Кемпу за песни, которые он вспомнил; Дэвиду Хиллу за то, что он все читал и читал эту книгу, и Стивену Фостеру за то, что оставил книгу в покое. Дальняя спальня папина. Ее прозвали Клетушкой, хотя никаких клеток там нет, во всяком случае, я их не видела. Клетушка всегда открыта. То ли он хочет показать, что на самом деле там не живет, то ли ему там тесно, то ли дает нам знать, что все еще существует, доставая по ночам своим храпом. Одна я в Клетушку не хожу, но иногда стою у двери. В нашей спальне кругом кровати. Как в приюте или больнице. Есть даже старенькая раскладушка. Она стоит без дела у дальней стены и словно ждет, что кто-то из детей ее займет. Я сплю на большой кровати с мамой и Люкой. Мы лежим в фланелевых пижамах по обе стороны от мамы. Мне никогда и в голову не приходит, что мы занимаем место отца. У Фрэн свой узенький диванчик в углу. Это не потому, что Фрэн не хочет спать с нами, просто она все время мочится в постель. И я иногда тоже, и Люка. Определить, кто виноват, легко. Цветастый матрац весь в пятнах. Мама не понимает, почему мы, девочки трех, шести и восьми лет от роду, до сих пор писаемся по ночам, а мы не можем ей объяснить. «Отче наш, иже еси на небесех…» Пока что я вроде прочла только два раза, и то только до «хлеба насущного», поэтому останавливаюсь и смотрю в окно. На пригорке, кажется, мелькнула его тень. Но когда я понимаю, что это всего лишь собака, мне становится смешно. В комнате помещается еще только сундук, и он тоже в некотором смысле кро

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я буду считать до ста, а ты, Дол, иди спрячься!

Она поцеловала меня в макушку и отвернулась. Я слышала, как она прошла в столовую, и тут все стихло. Это было давно, вечность назад. Я следила за шкалой счетчика, ждала, когда снова появится красная полоска. Досчитала докуда знала, а остальное сочинила.

Одиндесять, двадесять, тридесять, сто!

Я думала, она придет и меня найдет.

Она включает свет, и колесико начинает вертеться. Я хочу позвать ее, но слышу мужской голос. Он смягчает окончания, и слова будто тают. У отца такой же голос, когда он бреется или когда выиграл. Но это не отец.

Иди ко мне, говорит мужчина.

Фрэнки вернется с минуты на минуту, отвечает мама. Голос у нее напряженный.

Он смеется. Я пытаюсь разглядеть в щелку, что происходит, но вижу только край маминого платья. Прохладный воздух дует мне в уголок глаза. Они стоят совсем рядом, и она вздыхает — резко, прерывисто, словно уколола палец. Он наваливается телом на буфет, и становится темно. Шепчет что-то — что, я разобрать не могу, — и снова смеется.

Сюда, говорит она, отводя его в сторону. До меня доносится шум — свистящий, шелестящий. Только бы она меня не нашла! Когда мама снова говорит, она почти поет.

Ты разрешишь мне ее увидеть? — говорит она. Разрешишь?

Течет вода. На столе что-то двигают.

В любое время. Как только пожелаешь.

Ты обещал, говорит она.

Мы можем уехать, когда скажешь.

Я не могу.

Она начинает спорить с мужчиной. Шаги по линолеуму, скрежет задвижки.

Тебе решать, говорит он. Все очень просто.

Мама кричит в темноту. Так громко, что ее слышит вся улица.

Я не могу! Ты же знаешь, что я не могу!

Холодно и тихо. Красная полоска на колесике то появляется, то исчезает. Она вряд ли меня найдет. Я выползаю наружу: комната залита светом, пахнет ее духами и еще чем-то незнакомым. На кухонном столе стоит толстяк Тоби, под ним две пятифунтовые бумажки. Мама стоит во дворе, закрыв лицо руками. Будто все еще водит. Я проскальзываю мимо нее, тихонько подымаюсь наверх. Она догадается, где меня искать.

* * *

Дол, отойди, дай я их достану, тихо говорит за моей спиной Роза.

Я сама справлюсь.

Она ставит стаканы на стол: бокал со сколом по краю, три пыльных стакана, липкую от грязи пивную кружку. Селеста подносит бокал к свету.

М-да. Помыть надо.

Сойдет, говорит Роза и скребет его ногтем. Хрусталь. Я его заберу.

Селеста возмущенно фыркает.

Подождала бы хоть, пока остынет тело матери.

От нее и так особого тепла не было, говорит Роза.

Мама сидит у огня, в руке платок, лицо покраснело от слез. Роза не это имела в виду. Всем немного неловко. Настал момент поговорить начистоту.

С

тобой

она никогда не была холодна. Ты была ее деткой ненаглядной. Тебя они хотели.

Не заводись.

Постарались тебя пристроить получше, разве нет? — Голос у Розы звенел. А мы как же? А Фрэн?

Селеста встает.

Все, Джамбо, пошли.