Может быть, я обманывал себя, но все чаще мне стали видеться в ее лице намеки на сдержанные эмоции. Или мне так хотелось их видеть, что ямочка в уголке губ представлялась улыбкой, легкий трепет ресниц — волнением, долгий взгляд — интересом?
Прохладная ладонь тронула меня за плечо, и я оглянулся, чтобы дать объяснения:
— Как тебе?
— Не неприятно.
— Хочешь, потанцуем?
— Потанцуем?
— Да. Вставай. Я научу тебя.
Я поднялся и потянул ее за собой.
— Все очень просто. Подойди ближе. Одну руку мне на плечо. Вот так. Другую сюда…
Я полуобнял ее.
— Теперь слушай ритм. И слушайся меня, следуй за мной. Она оказалась очень способной ученицей. Природная гибкость и пластичность возмещали недостаток опыта.
— Молодец, очень хорошо. Ты прекрасно двигаешься.
Какой соблазн поцеловать ее сейчас, когда эти губы так близко от моего лица. Так хочется, чтобы золотоволосая голова опустилась на мое плечо, прохладные пальцы прикоснулись к щеке…
Песня оборвалась, и через короткое мгновение тишины зазвучала новая мелодия. Щемящие сердце звуки скрипки… Если бы я не продолжал обнимать Арнику, то не узнал бы, какое впечатление музыка произвела на нее. По стройному телу пробежала волна дрожи, оно напряглось, и Арника повернулась к динамикам.
— Что это?
— Вивальди. Нравится?
— Да… — не очень уверенное и, после нескольких мгновений размышления, твердо: — Да.
— Ты чувствуешь что-нибудь?
— Не могу объяснить. Странно. Ты не мог бы выключить? — Арника повела плечами, словно хотела освободиться от моих объятий, — Мне не нравится.
— Но ты только что говорила, что тебе нравится музыка!
— Нет, я не хочу больше.
Черты ее лица вдруг ожили, искажаясь от внутреннего напряжения. На гладком лбу залегла тонкая, едва заметная морщинка, как будто потемнели, туманясь, глаза.
— Выключи.
Невероятно! В ровном голосе ясно слышны нотки волнения. Арника попыталась отстраниться, но я крепко держал ее.
— Выключи!
— Почему? Что ты чувствуешь?
— Не хочу больше.
— Скажи мне, что ты чувствуешь?!
— Пожалуйста…
Поток звуков, вырывающихся из динамика, нарастал, приближаясь к эпицентру бури, и Арника в моих объятиях дернулась сильнее:
— Пусти! Выключи! Я не могу больше!
Ослепленный этим, как мне казалось, пробуждением, опьяненный красотой оживающего, взволнованного, болезненно-напряженного лица, я только крепче прижал ее к себе. Кто бы мог подумать, что Арнику так взволнует музыка! Неужели я наконец нашел волшебство, способное превратить ее в человека!
Вот долгожданный, грозный накат последней волны, дрожащий и сверкающий всеми оттенками дождевых капель в лучах солнца, ослепительная вспышка молнии на оконном стекле.






