Как только поправится, непременно поведу…»
Как снимать в рост, когда у пятилетней Манечки ножки от рождения были с искривленными ступнями. Ходить девочка не могла. Весною осмотрел ее профессор Павел Иванович. Ничего не взял; сказал, что можно уже оперировать, и велел тотчас же положить в русскую лечебницу.
— Профессор, да на какие же средства?!
— Ничего, там вам скидку сделают. Подождите минуту в приемной, я дам вам письмо.
Когда Анна Петровна, дожидаясь в конторе лечебницы заведующего, прочла в повешенном на стене объявлении, что «плата принимается вперед по расчету 30 франков в сутки», она пришла в отчаяние. Подала письмо заведующему, волнуясь давала ответы, необходимые для заполнения бланка…
— Только вот не знаю, как относительно платы…
— А что? Все в порядке.
— То есть?..
— Вы же принесли письмо Павла Ивановича — в нем деньги по расчету.
Чуть не расплакалась. Первый раз ей помогли, и притом в такой деликатной форме.
Когда после операции благодарила Павла Ивановича, тот, улыбаясь усом и бровями, отшучивался:
— Пустяки, наверстаю с американцев…
Три месяца ножки лежали в гипсе. Это было наиболее мучительное время для нее и для ребенка. В тесноте — в одной кровати втроем, в жаре и духоте… Теперь пора бы начать ходить, да первое время нельзя без ортопедической обуви. А стоит она более пятисот франков… Но… на шкафчике лежит зачитанный, потертый том Пушкина; в нем, между страницами неприкосновенный фонд: скопили уже четыреста; еще сто, и Манечка начнет ходить…
«…Теперь у нас чудная осень — большое оживление. Приехала труппа Московского Художественного театра. Конечно, мы не можем себе позволить часто, но изредка бываем с мужем. Ты, мамочка, не поверишь, какое наслаждение для нас, оторванных от родины, видеть хоть на сцене настоящую русскую жизнь…»
Предательская слеза упала на письмо, и слово «жизнь» расплылось в многорукого безобразного паука, с толстым, лиловым брюшком.
Глубоко вздохнула:
«Хоть бы раз побывать…»
* * *
Кароев поднялся с постели.
— Ужинали?
— Нет, дожидались тебя. Я сейчас…
Анна Петровна положила письмо в конверт, пошла к «решо». Кароев взял машинально конверт в руки.
— Матери пишешь?..
— Да. Ради Бога, не трогай! Вспыхнула.
— А вот прочту. А? Ну, ну, поверила… И за мной долг числится: три недели не отвечал брату. При нашей собачьей жизни ни думать, ни писать нет охоты…
Судьба брата, оставшегося после крушения Юга в советской России, сильно беспокоила его. В начале, когда им удалось войти в связь, письма брата были полны отчаяния: страшная нужда и невозможность найти работу… Скрывался под чужим именем; сквозь эзоповский язык, которым обыкновенно пишут оттуда, сквозил вечный страх, что обнаружат его прошлое… Потом был долгий перерыв.






