Что их серенькое житье, их лишения и маленькие заботы в сравнении с той полной захватывающего интереса жизнью, что развернулась перед ними! И рассказывать неловко.
— Впрочем, я и сам вижу, — Кароев-старший окинул взглядом комнату, — что совсем неважно. Да и поздно уже. Оставим до другого раза.
Встал, стал прощаться. Вспомнил что-то.
— Да, скажи, пожалуйста, ты не знаком с полковником — впрочем, может быть, он и подполковник — Стебелем и с инженером Шуфовским?
Он вынул из бумажника записку.
— Как зовут их — не знаю, но инициалы первого Н. К., а второго К. Т.
— Полковника Николая Константиновича Стебеля знаю, — бывает иногда у нас. А об инженере не слыхал.
— Не можешь ли познакомить меня со Стебелем?
Кароев переглянулся с Анной Петровной. Она нерешительно сказала:
— Может быть, послезавтра зайдете вечерком; к нам соберутся, и он, вероятно, будет.
— Аня — именинница во вторник…
— Нет, знаете, латышу Калницу неудобно показываться в обществе, где его могут легко признать… А кто будет?
Кароев назвал.
— Как будто незнакомые… Впрочем, идет! Столько лет я не видел вашей братии, что хочется нестерпимо посмотреть, послушать, чем вы живете. Приду.
* * *
Утром, во вторник Кароев-старший заехал за Анной Петровной — попросил помочь ему сделать кой-какие покупки. Познакомился с Манечкой и узнал ее печальную историю. Анна Петровна хотела оставить Маню у соседки, но он воспротивился: посидит в такси, никому мешать не будет, а ей — только развлечение. Снес ребенка вниз бережно и ласково, и от этого материнское сердце наполнилось чувством умиления и благодарности.
Оказалось, что ему лично покупать ничего не нужно было. Заехали в большой русский гастрономический магазин, где Кароев набрал целую гору закусок, водки, вина — к именинам. Анна Петровна удерживала его, раскраснелась даже от волнения, обратив на себя внимание приказчиков и покупателей. Удалось отказаться только от шампанского.
— Ни за что! Теперь одни лишь большевики могут позволять себе такую роскошь.
Приказчик почтительно ухмыльнулся:
— Не скажите. И из беженцев многие одобряют… Чувствовалось почему-то, что эта профессиональная улыбка, это «одобряют» — все деланное, актерское, пришедшее вместе с социальным превращением, прилавком и приказчичьим халатом. Новая «форма одежды»…
Рассчитываясь у кассы, Кароев наводил вполголоса какие-то справки. Сказал адрес ждавшему их шоферу. Когда остановились, вынес Манечку из автомобиля. Вошли в большой ортопедический магазин. Анна Петровна замерла, боясь поверить своим предположениям, стесняясь спросить.






