ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы из цикла «Записки старого скобаря». Словечко это Лев Васильевич Успенский всегда произносил с удовольствием и сам называл себя скобарем. За живыми узорчатыми зарисовками быта, нравов, хара... Рассказы Лев Васильевич Успенский ПРОЦЕСС И так им и прошения тамошние люди пишут: «Суди меня, судья неправедный!» А. Н. Островский Суд Соломона — мудрый и милостивый суд, основанный на разуме и совести. Фразеологический словарь Дед мой с материнской стороны — Алексей Измайлович Костюрин, прежде чем скончаться в 1902 году, «наломал дров», если только можно в разговоре о начале века употреблять такого рода выражения. Еще в восьмидесятых годах прошлого века он был всеми уважаемым, разумным и рачительным хозяином, главою семьи, состоявшей из жены, сына и трех дочерей. К концу девяностых годов все это пошло хинью. «Щукинский барин» в понимании окрестных мужиков явно стал «цудить». Он забросил все дела, опустился и превратился ни с того ни с сего во что-то среднее между Федором Павловичем Карамазовым, если от того полностью отнять все признаки «инфернальности» и оставить только «и цыпленочку», и Мишукой Налымовым А. Толстого. Впрочем, конечно, он был и ни то и ни это, а сам себе образец. И почему такое с ним случилось, я знаю очень хорошо. В свое время я нашел на щукинском чердаке дедовскую приходно-расходную книгу за годы с 1891-го по 1901-й. В ней нет ничего, кроме того, что в таких книгах и должно содержаться, — записей трат и доходов. Но, на мой взгляд, мало можно найти на земле более трагических по содержанию рукописей. На протяжении нескольких сотен разграфленных, как и положено в гроссбухах, страниц даже самый беглый и не посвященный в тайны психиатрии взгляд безусловно увидит историю полного и катастрофического разложения личности под влиянием какого-то — я не берусь определить, какого — психического заболевания. Начальные листы книги исписаны аккуратным, четким почер

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вон он — как: всю музыку сам завел, а вон теперь его и следу не видать? Почаму?

— Вот это я у вас спросить хочу: почему?

— Василий Маркович, ты… У тебя котелок всих жарчей варе… Объясни ты товарищу зенлямеру…

Очень степенный, с сильной проседью, средних лет человек, скорее похожий на мелкого купчика, чем на крестьянина, прижался к столу…

— Тут, товарищ землемер, очень простое дело: сам себя перехитрил плут… Видите ли, как раз в этом месте, вот где вы межу проложить по плану изволили, тут у нас на местности имеются такие… ну вроде бы сказать — барсучьи норы… Неудобида такая… Тут сейчас — болотника, рядом — холмик, но с камешком… И земелька, верно, не того: белужинка, гнилка такая сизо-белая… Там и растет-то — известно что… Дубняжина, орешничек… Розочка ета полевая — сербаринник, что ль, ай-то шиповник, как ее назвать?

— Ну, и что ж? Вся эта неудобь оказывается по сю сторону его межи? У Фролова?

— Никак нет! — четко ответил Василий Маркович. — Ваша линеечка эти наши, простите за выражение, пустошинки-дубнячки точь-в-точь пополам рассекает. Десятина, сто двадцать сажен — нам, десятина — сто девятнадцать сажен — ему.

— Ну, так и…

— Ну, так! А они — не хотят… Они спервоначально прошлым летом какую-то прикидочку ночными часами делали, для себя, от нас в сурпризе: так, видно, махнули ошибочку. Им показалось, что они уложатся пак-в-пак до первого болотца, а лыточки все отойдут нам.

— Да нет, Маркович! Тут у их особый случай произошел. Ихняя… амператрица великим постом возьми да и роди не одного сыночка, а сразу парочку. Нормов-то на одну прибавилось. И уже в старый отрубок им теперь не влезть. Приходится половину шиповничка брать… Ну, господи! Чего тут, кажется? На четырнадцать десятин десятина сто девятнадцать сажен белоусу, или — как травку-то эту зовут? Острец! Ну, а Еремей Фролыч наш уперся, что бычина: не возьму ни одной сажени белуги этой…

— Гм… — призадумался я. — Но ведь придется брать? Или… Да нет, я не имею права посреди деревенских владений обозначать две с осьмой десятины НИЧЬЕЙ ЗЕМЛИ! Смешно! Никто такого плана не утвердит… Что ж, в конце концов это его дело: не хочет — пусть своей рукой десятину со ста саженями вам отдаст!

— Так-то оно так, да ведь не хотят они-с!

— Меня ОНИ не интересуют. Меня интересуете ВЫ. Спрашиваю: согласны вы его обратно принимать в деревенское общество? Если да — посылайте сейчас в Погост за товарищем Жуковым, пусть приезжает и оформляет все наоборот…

Поднялся страшный шум.