На следующий год, вернувшись на Майорку, Раймунд составил свое завещание. Конец приближался. Он был красивым восьмидесятилетним старцем с седыми волосами. И еще раз решился он отправиться к североафриканским берегам. Запасшись письмом короля Хайме к султану Туниса, он благодаря этому получил разрешение проповедовать и обратить в христианство несколько наиболее образованных арабов.
Но его это не удовлетворяло, ибо он уже приехал не ради проповеди, не ради диспутов, а в поисках «алой робы мученика», в которой хотел предстать перед Искупителем. Однажды он почти тайно покинул Тунис и отправился в Беджайю, где толпа его сразу узнала и забросала камнями; два генуэзских купца прибежали слишком поздно, чтобы спасти его. Эстева Колом и Луис Пасторга сумели лишь унести его тело, которое тут же стало почитаемым, как тело святого.
За свою долгую тяжкую жизнь Раймунд Луллий преуспел по крайней мере в выполнении своего главного замысла — преобразовании крестовых походов в миссионерство. Когда еще вся Европа оставалась верной старой идее вооруженного завоевания, он ценой своей жизни указал новый путь, на котором в последующие столетия произошло полное обновление жизни церкви.
Восточная авантюра Раймунда увлекла его дальше, чем он предполагал, и вынудила превзойти самого себя, представ сначала в неистовом, а затем более умеренном контакте с восточными мирами таким, каким он был, — человеком феодальных времен, живущим без томлений, в деятельности и великодушии, чего его потомки уже не обретут, по крайней мере в Европе. Способный дорого платить своей жизнью, страстный, но не коварный, полный чувств и умеющий плакать, как ребенок, неистовый, но сожалеющий о своих ошибках, которые мог искупать даже жизнью, грешащий, но с сознанием греха и готовностью к раскаянию, — со всеми своими пороками и амбициями он особенно высоко ставил ценности рыцарства, выражая восхищение тем, кто мог быть «доблестным и великодушным».
Рядом с этим великим человеком, утверждающим и претворяющим в жизнь то, что носит в себе, в ту переломную эпоху уже определился профиль другого персонажа — администратора и кабинетного мыслителя, и ясным стало различие между этими двумя типами человека. Пьер Дюбуа и Раймунд Луллий в равной мере являются представителями своего времени и как бы двумя его вершинами, которые в конце этой феодальной эпохи расходятся, хотя они, мистик и техник-администратор, составляют еще нечто единое? Позднее этот второй стал кабинетным человеком: подменившим духовную жизнь абстрактными спекуляциями и теориями, которые он питался согласовать с жизнью? Мыслители подобного рода — политики, легисты и разные теоретики — легко теряли контакт с реальностью, даже когда они рассуждали о чисто материальных вещах.






