Декстер ухватился за край, но она швырнула в него свернутым дипломом и села на край кровати, сняв очки и сбросив церемониальное облачение. Он лишь мельком увидел ее голую спину и округлости грудей, прежде чем те исчезли под черной футболкой с надписью о необходимости немедленного всеобщего ядерного разоружения. Вот и всё, подумал он. Нет ничего менее сексуального, чем длинная черная футболка с политическим лозунгом — разве что альбом Трейси Чэпмен
[2]
.
В расстроенных чувствах он поднял с пола ее диплом, снял тонкую резинку, скреплявшую сверток.
— Английский язык и история, лучшая выпускница.
— Читай и рыдай, троечник. — Она выхватила у него диплом. — Эй, осторожнее.
— Вставишь в рамку?
— Да мои предки его размножат и оклеят все стены как обоями. — Она туго свернула диплом в трубку, постучав по концам. — Заламинируют и будут использовать как подставки под тарелки. А мама сделает себе такую татуировку на спине. — Она сунула диплом под кровать. — Ну-ка, подвинься, — добавила она, подтолкнув его на край матраса.
Он освободил ей место, с некоторой неловкостью обняв ее за плечи и неуверенно поцеловав в шею. Она повернулась и посмотрела на него, натянув одеяло до подбородка:
— Декс?
— Угу?
— Давай просто пообнимаемся, ладно?
— Конечно. Если ты этого хочешь, — ответил он, как и полагается истинному джентльмену, хотя, по правде говоря, никогда не понимал, какой смысл лежать и просто обниматься. Обниматься надо со старыми тетушками и плюшевыми мишками. Его лично тошнило от этих нежностей. Пожалуй, пора признать свое поражение и как можно скорее убраться отсюда… но она уже по-собственнически устроилась на его плече, и какое-то время они так и лежали — неподвижно, смущаясь. Наконец она произнесла:
— Не могу поверить, что я предложила пообниматься. Черт, пообниматься! Извини.
Он улыбнулся:
— Ничего. Хорошо хоть не
пообжиматься
.
— Пообжиматься — куда уж хуже.
— Или потискаться.
— Какой кошмар. Давай пообещаем друг другу, что никогда не будем тискаться, — сказала она и тут же об этом пожалела. Чтобы она и он тискались? Вряд ли это когда-нибудь случится. Они снова на некоторое время замолчали. Восемь последних часов они болтали и целовались, и теперь оба испытывали непреодолимую усталость во всем теле, что приходит на рассвете. В заросшем саду запели дрозды.
— Люблю этот звук, — проговорил он, уткнувшись в ее волосы. — Дрозды на рассвете.
— А я ненавижу. Когда слышу его, мне почему-то кажется, что я сделала что-то, о чем пожалею.
— Поэтому этот звук мне и нравится, — сказал он, снова пытаясь поразить ее своей мрачной харизмой. А через минуту добавил: — А ты сделала?
— Что?
— То, о чем жалеешь?
— Ты имеешь в виду это? — Она сжала его руку. — Наверное. Пока не знаю, правда. Спроси меня утром.






