ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Романы и повести Фонтане заключают в себе реалистическую историю немецкого общества в десятилетия, последовавшие за объединением Германии. Скептически и настороженно наблюдает писатель за быстрым изме... Пути-перепутья Теодор Фонтане Глава первая В том месте, где Курфюрстендам пересекается с Курфюрстенштрассе, наискосок от Зоологического, находилось еще в середине 70-х годов большое садоводство, раскинувшееся до самых полей, и маленький, в три окна, жилой домик, который стоял посреди палисадника, шагов на сто отступя от тротуара, однако, несмотря на такое расположение и малые размеры, хорошо просматривался с улицы. Было в садоводстве еще одно строение, которое, можно сказать, являлось тут самым главным, но его, словно ширма, заслонял упомянутый домик, и лишь деревянная башенка цвета красного с зеленым, увенчанная остатками часового циферблата (самих часов давно уже в помине не было), заставляла предполагать, что за ширмой несомненно кое-что скрывается. Такое предположение время от времени подтверждалось то стаей голубей, круживших над башенкой, то - еще более убедительно - собачьим лаем. Где, собственно, сидит эта собака, оставалось загадкой, хотя находящаяся в левом углу и целый день открытая настежь калитка позволяла увидеть небольшую часть двора. Словом, утверждать, будто здесь с умыслом что-то скрывают, было бы ошибкой, и однако ж все, кто ни проходил мимо садоводства к началу нашей истории, довольствовались лишь видом маленького домика о трех окнах да фруктовых деревьев в палисаднике. С троицы миновала неделя, настала пора ослепительно светлых, нескончаемо долгих дней. Но вот уже солнце спряталось за вильмерсдорфскую колокольню, и взамен лучей, целый день щедро заливавших землю, длинные вечерние тени легли на палисадник, чья сказочная тишина могла бы поспорить единственно с тишиной трехоконного домика, снятого под жилье фрау Нимпч и ее приемной дочерью Леной. Сам

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мы оказались у Тюббека, в кафе на пристани, и очень застеснялись, Лина, даже всхлипывала, только один Рудольф - он вообще мальчишка наглый и заносчивый и терпеть не может военных - стоял, набычившись, будто хотел сказать: «Вот дуры, я бы и сам вас вывез не хуже ихнего».

- Точно, он и вправду наглый мальчишка, я его знаю. Но ты мне про господ, про господ расскажи. Вот ведь что главное…

- Сперва они устроили нас, потом сели за соседний столик, а сами все на нас поглядывают. Дело шло к вечеру, и часиков около семи, когда мы собрались домой, один подошел к нам и спросил, не позволим ли мы ему и его товарищу проводить нас до дому. Я рассмеялась так заносчиво и говорю: «Вы ведь спасли нас, а спасителям ни в чем не отказывают. Впрочем, советую вам хорошенько подумать, мы живем почти на другом краю земли. Это целое путешествие». А он учтиво так отвечает: «Тем лучше». Тут и второй подошел… Ах, милая госпожа Дёрр, может, и не следовало мне так вольно себя вести, но один из них очень мне понравился, а кривляться да ломаться я никогда не умела. И вот мы пустились в долгий путь, сперва по берегу Шпрее, потом вдоль канала.

- А Рудольф?

- Рудольф поплелся сзади, как посторонний, но все прекрасно видел и слышал. Впрочем, так и надо: Лине едва восемнадцать минуло, она добрая и чистая, как дитя.

- Уж прямо как дитя?

- Разумеется, госпожа Дёрр. Стоит только взглянуть на нее. Это сразу заметно.

- Чаще заметно. А когда и не заметно. И они проводили вас до дому?

- Да, госпожа Дёрр.

- А потом?

- Потом? Ну, что потом было, вы и сами знаете. На другой день, он пришел и спросил, где я. А с тех пор он бывал не раз, и я очень радуюсь, когда он приходит. Да и как не радоваться! У нас здесь порой до того тоскливо. И матушка - вы ведь знаете, госпожа Дёрр,- матушка .тоже не против, она мне даже говорит: «Доченька, это тебе не во вред. Не успеешь оглянуться, нагрянет старость».

- Да, да,- закивала фрау Дёрр,- я и сама слышала, как она про это толкует. Ее правда. Конечно, кто как смотрит, и ежели все делать по катехизису, так оно всего лучше. Уж мне можешь поверить. Но я знаю, так не всегда получается, а другие и сами того не желают. А коли кто не желает, ну тогда, стало быть, не желает, и все тут, ничего не попишешь, пусть все идет как есть, только чтоб чинно, благородно и слово держать, это уж беспременно. А что после будет, это надо перенесть и не охать и не ахать. И коли ты все это знаешь и сама себе о том твердишь, тогда и беды большой нет, беда только, когда человек заносится.

- Ах, дорогая госпожа Дёрр,- засмеялась Лена,- и надо же такое придумать. Заноситься! Да я ни чуточки не заношусь. Если я кого люблю, значит, люблю, и все тут. С меня хватит. Больше я ничего от него не хочу, совсем ничего, ну совсем.