ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Аквариум Борис Хазанов Denke daran, dass heute morgen gestern ist. Peter Weiss Помни, что сегодняшний день завтра станет вчерашним. Петер Вейс Хроника пригородных поездов Роман Он висит в пустоте, медленно раздвигая рот; всё шире и шире; теперь видно, что пасть разрезала половину его туловища; гигантский зев с хвостом и жабрами; нет надобности охотиться, незачем двигаться: и мелочь, и средний люд, кто плавно, кто кувыркаясь, влекутся в разверстую пасть. Близится время закрытия, и, обернувшись, посетитель видит идущих к выходу; в зале становится ещё сумрачней, но сил нет оторваться от зрелища плывущих, качающихся, судорожно дёргающихся тел. Медленно сходятся половинки рта, расщеплённое чудище вновь становится рыбой; и сытый, усталый, роскошно-кисейный богдыхан опускается на дно. В чертогах смерти погасли огни, на потолке играют зелёные тени, и светятся мутно-фосфоресцирующие витрины, гость убыстряет шаги, наугад пересекает подводные залы, косясь на беззвучный, не спящий мир за толстыми стёклами. Гость очутился в переходе, где уходили вдаль таблички дверей, — очевидно, здесь размещалась администрация, вернулось время рассказа; вдоль потолка тянулись газосветные трубки, так называемые лампы дневного света — призрачно-белый, безжизненный день. За поворотом дверь с вывеской тёмного стекла, тускло-золотые буквы. Посетитель взялся за косо прибитую ручку, тяжёлая створка подалась, на эстраде, возле председательского стола, за небольшой трибуной докладчик — лицо освещено снизу лампой под чёрным колпаком — шевелил устами, два десятка слушателей сидело в передних рядах. Никто не обернулся. Председатель спросил: «Товарищ, вы к кому? Вы из академии?» Вошедший молчал, и все поверну

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Выпили мы с ним ради встречи.

Говорит мне Коля: „Эх ты, дура,

что ты, дура, жисть свою корёжишь?

Брось-ка ты свои зажигалки,

а займись делом поумнее…“

Стал смекать я, мозгами раскинул

и придумал, наконец, стаканчик.

Дело это, братцы, такое:

много их, желающих выпить,

у подъездов и по магазинам,

в подворотнях аль просто на воле.

У кого и деньги в кармане,

у кого в руках поллитровка,

а разлить во что — не имеют.

Вот и пьют на троих некультурно,

каждый маму ко рту прикладает

да, глядишь, утереться забудет,

а какой он, кто его знает:

может, он гунявый аль гундосый,

может, у него во рту зараза.

Тут я к ним как раз приближаюсь,

не спеша, солидной походкой,

мол, не нужно ль, ребята, подмоги,

обслужить культурно, кто желает.

У меня при себе бумага,

а в бумаге у меня селёдка,

чесночку зубок — кто желает, —

для хороших людей не жалко,

для кого и яблочко найдётся.

Опосля достаю стаканчик.

Люди ценят такое вниманье,

заодно и мне наливают.

Тут, глядишь, беседа начнётся,

расскажу им чудо о змее,

а они нальют мне по второму.

Ах, прошли давно те денёчки.

Уж давно моя Катя сбежала

и с подушками, и с детями.

А таких, как я, со стаканом,

развелось немало в округе,

и моложе меня, и шустрее.

Чуть я сунусь, уж там свои люди,

и рассказы мои неинтересны.

Уж никто в чудеса не верит,

и до лампочки им Георгий…»

«Вот, значит, какие дела, — сказал солдат и горестно оглядел публику. — А все оттого, что жить не умеем».

«Посему сменил я работу,

заступил я на новую вахту,

нонче я с Казанского еду,

а на завтра с Курского вокзала,

до обеда хожу по вагонам,

а потом в буфете отдыхаю.

Братья-сестры, папаши и мамаши!

Вот стою я сейчас перед вами,

как пред Богом, с открытою душою,

весь как есть, за родину увечный,

сирота безродный и бездомный.

Вы на горе моё поглядите,

войдите в моё положенье,

воину-калеке подайте.

Много не прошу — кто что может,

на моё дневное пропитанье,

на краюшку хлеба да на стопку —

говорю это прямо, не скрываю.

Перед вами стою с открытым сердцем,

я, пронзивший копьём дракона,

я, от недруга Русь защитивший,

щитоносец, святой Георгий».

С этими словами он двинулся по проходу и вскоре наткнулся на Стёпу. Контролёр поднял брови. «Сезонка», — парировал сказитель и, по предъявлении сезонного билета, продолжал свой путь между скамьями, держа копьё остриём кверху, подавая пилотку направо и налево. Анна Семёновна, вздохнув, поднялась с места.

«Попрошу проездные документы!»

Дядя, впрочем, был всего лишь двоюродный. Некогда дядя имел семью и профессию, занимал, как утверждала молва, приличную должность. Всё пожрала страсть, в которой соединились самопожертвование и алчность, бескорыстие и эгоизм. Дядя отложил увеличительное стекло и поднял на племянника взор, каким смотрят на фальшивую драгоценность.

«Чаю?» Он показал большим пальцем через плечо в сторону кухни.