ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Повесть о подростке из приморского поселка, о трагедии его семьи, где отец, слабый, безвольный человек, горький пьяница, теряет зрение и становится инвалидом. Знакомство и дружба с ярким благородным в... Беглец Николай Иванович Дубов 1 Рано утром Сенька-Ангел привез воду. Вообще-то он не тракторист, а шофер и водит то бортовую, то молоковоз, когда что надо, но тракторист заболел, а Сенька-Ангел на все руки, и его посадили на трактор. На берегу лимана — колхозный птичник, уткам там благодать, но пресной воды нет, и каждое утро трактор тащил туда пузатую желтую цистерну. По дороге он заезжал к ним во двор, и все запасались пресной водой — наливали в бачки, кастрюли, бутыли, ведра. За огородом, на полдороге к морю, есть колодец, но там вода солоноватая. Если привыкнуть — ничего, пить можно. Только зачем пить соленую, когда возят пресную? Максимовна, мамка и Нюшка подставляли бидоны и кастрюли, дед и Федор оттаскивали их в сторону, Сенька-Ангел наставлял ребристую брезентовую кишку, пускал воду, на всех покрикивал и посмеивался, как всегда в таких случаях, стоял веселый галдеж, и ко всему еще непрерывно тарахтел трактор. Сенька-Ангел никогда его не глушил — у трактора не было аккумулятора. Аккумулятор раньше был, и даже новый, но бывший председатель колхоза и кладовщик его пропили. Они хотели свалить на Сеньку, мол, он и пропил, только из этого ничего не вышло, потому что Сенька совсем не пьет, даже кислого вина и пива. Доказать они ничего не доказали, а трактор остался без аккумулятора, и после этого Сеньке каждое утро приходится «прикуривать» от грузовика, заводиться его аккумулятором. «Прикурит» и целый день тарахтит, пока работа не кончится. Юрка и Славка таскали пустую посуду, а папка — ему тяжестей носить нельзя, он больной, — стоял в стороне, командовал и давал советы. Все были так заняты, что не сразу заметили, как к воротам подъехала голубая «Волга». Из нее вышел

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ему было скучно сидеть одному, он был рад и такому собеседнику. — Это музыка долгая — осенью принимать будут. Так что ты покуда казакуй, догуливай на свободе. А осенью собирай документы и приходи…

Документы… Какие у него могут быть документы?

Остаток дня он слонялся по улицам, избегая мест, где мог столкнуться с мамкой — вдруг она еще не уехала, — сидел на каких-то скамейках у ворот. Он сунулся было на городской пляж — вход был тут же, с бульвара, — но там не то что протолкаться, некуда было поставить ногу — впритык друг к другу, покатом лежали полуголые люди. Только поздно вечером, когда уже стемнело, Юрка снова пришел на опустевший пляж и выкупался. Здесь он и остался на ночь, на одном из дощатых лежаков. Рано утром его согнала уборщица, Юрка снова поплелся в город.

Остаток хлеба он прикончил утром и скоро снова захотел есть. Еда была всюду, на каждом шагу, россыпи, горы еды… В витринах гастрономов, продовольственных магазинов высились пирамиды консервных банок, лежали штабеля колбас и окороков. Юрка знал, что они не настоящие, сделанные из бумаги или еще из чего-то и разрисованные. Но при взгляде на них Юрка глотал слюну и отворачивался. Это не помогало: еда подвертывалась, лезла, перла ему в глаза. Булочные ломились от смуглых хлебных кирпичей, золотистых белых караваев, обсыпанных сахарной пудрой плюшек. В кондитерской громоздились пачки печенья, лотки с пирожными, стеклянные банки с конфетами. На каждом углу из металлических ящиков продавали коричневые, мятые, похожие на стоптанные детские башмаки, но какие же вкусные пирожки, жаренные в масле… Висела на крюках лиловая, обтянутая стеариновым жиром баранина, говяжьи бока скалили кривые клыки ребер, истекали желтизной куриные тушки, лотки прогибались под ворохами, кучами моркови, редиски, картофеля… И все ели. Непрерывно. Куда бы Юрка не смотрел, он видел, как за стеклами витрин, окон столовых и домов, прямо на улице, на базаре, на пляже, стоя, на ходу, люди жевали и жевали. Завтракали, обедали, ужинали, закусывали, перехватывали, перекусывали, подкреплялись, заправлялись, рубали, лопали, жрали…

Надежды на то, что где-то вдруг он найдет потерянный рубль или даже трешку и наестся досыта, быстро угасли. Никто ничего не терял. Только один раз он нашел почерневшую никелевую монету в двадцать копеек. Юрка послюнил ее, потер об землю, пока она не заблестела, и бросился в хлебный магазин.

— Ты чего суешь? — закричала продавщица. — Думаешь, не замечу?

— А что? — не понял Юрка.

— Это ж старая, дообменная! Ишь ты, еще и притворяется! Рано жульничать приучаешься!

Никто не терял денег, не ронял пирожков, не выбрасывал хлеба. Юрка пытался заработать.