Видимо, следствием долгого вечернего разглядывания мною этой фотографии и беседы с Бертой явился сон, в котором мой отец, думая, что я сплю, осторожно, едва касаясь, обвел пальцем контур моего подбородка, затем отошел к туалетному столику, поворачивал голову перед зеркалом, на короткое время даже выдвинул немного вперед нижнюю челюсть и счастливо улыбался, радуясь сходству.
Я подсовываю Берте для чтения подходящие по возрасту хорошие книги на русском языке из своей библиотеки, но ее произношение и словарный запас все же оставляют желать лучшего. Однажды я принес в салон две книги, которые читал сам, чтобы процитировать отрывки, демонстрирующие стилистические находки авторов, и после чтения, увлекшись беседой с Бертой, оставил эти два тома лежать на лестнице. Ей понравился вид книг, лежащих на краю ступеней, и теперь, когда она в мое отсутствие сама выбирает книги, и если они ей нравятся, — оставляет их на пятой-седьмой ступенях, намеренно кладя книжным лицом вниз. Находя их, я улыбаюсь, пытаюсь угадать, чем она увлеклась, припоминаю содержание, а сидя вечером у телевизора, поглядываю на них искоса, а во время рекламы, отрезающей предыдущий новостной блок от последующего, пока бодрые звуки не возвращают меня к текущим событиям, размышляю о нюансах развития моей «подопечной». Порой Берта остается внизу одна (я ложусь рано, чтобы в утренние часы писать) и смотрит фильмы, приглушив звук. Часто вкратце пересказывает увиденное и рекомендует — стоит мне смотреть или нет, объясняет — почему. В ее характере, как и у ее матери в этом возрасте, нет никаких признаков подростковых бунтарства и скрытности.
Часть читаемых Бертой книг приобретена мною уже здесь, но некоторые изданы в России, как правило, еще в «доперестроечные» времена, и я заметил, что Берта с интересом и округляющимися порой глазами прочитывает предисловия к ним. Сначала, обратив на это внимание, я тоже перечитывал вступительные статьи после Берты, чтобы ответить на ее вопросы, если таковые появятся, но потом увлекся и сам: мне стало интересно расшифровывать и разгадывать характеры и побуждения авторов, их составивших. Там можно было найти все — от холодной беззастенчивости до хождения по лезвию ножа коммунистической самодисциплины. Но поразило меня и растрогало едва ли не до слез предисловие к «Госпоже Бовари». Собственно, предисловия никакого и не было, на обороте первого из пожелтевших листов, после указания количества страниц, значилось: «В романе «Госпожа Бовари» Гюстав Флобер (1821–1880) рассказал о столкновении праздной мечтательности с мещанской реальностью мелкобуржуазного мира французской провинции времен Второй империи».






