Твои слова ранят меня больше, чем оружие. Но все же я рад, что услышал их сейчас. Значит, так ты думаешь о своем отце?
Отвернулся от него, вновь взглянул в окно, за которым расстилался огромный парк, махнул рукой.
– Иди. Я не могу тебя больше видеть. По крайней мере, сейчас. Может, позже ты поймешь, что был не прав по отношению ко мне. Я оставляю тебя в должности наместника Тевтонии и Фэллии. Можешь возвращаться туда хоть сейчас. И отдаю тебе «Вампира». Он теперь твой.
– Я так и поступлю. – Михаил поднялся с кресла и стукнул себя кулаком в грудь: – Во славу Империи!
– Во славу Империи… – эхом откликнулся отец, так и не повернувшись к нему. Двери за сыном закрылись, а Император с горечью произнес еле слышно: – Во славу Империи… Зачем она мне? Разве я хотел стать Императором? Меня просто приговорили к этому, и теперь я исполняю приговор своих давно умерших предков. Потому что никто, кроме меня, не может спасти род человеческий от уничтожения… И тебя, сын… Надеюсь, ты поймешь это…
Массивные двери императорской усыпальницы бесшумно разошлись в стороны, когда одинокая фигура в черной одежде приблизилась к ним. Длинный коридор из черного мрамора, на стенах которого горят неугасимые светильники. Шаги гулко отдаются в пустоте, наполняя все вокруг печалью и тоской.
Сердце защемило. Михаил вышел в большой круглый зал, вдоль стен которого были устроены ниши для почивших. Пока почти все они зияли пустыми проемами. Кроме четырех. Четырех?! Он замер, затем приблизился к первой из них. «Юлли-Ярро де Берг». И дата упокоения. Отец перенес ее сюда? Он ничего не говорил об этом… «Ююка де Берг. Здесь покоится самое преданное сердце».
– Ха! И у него хватило совести? – Парень чуть не плюнул на сияющий лабрадором пол, но сдержался. Совершать кощунство в доме мертвых он не хотел.
«Аора де Берг. Мое солнышко». Это его надпись. Михаил приказал высечь эти слова на надгробной плите. «Иала де Берг. Дочь». И все?! Впрочем, чем он сам лучше отца? Не озаботился, не почтил ее память…
Иала очень долго привыкала к семье. Не раз дралась с Аорой, и Михаилу приходилось их разнимать. Ненависть, казалось, так и струилась из ее глаз и лилась с губ. Каждая фраза, по сути, являлась оскорблением. Каждое слово – насмешкой над делом отца. Очень долго. Пока на ее шестнадцатилетие принц не поцеловал ее на императорском балу, когда своей язвительностью девчонка в очередной раз вывела его из равновесия. От изумления Иала потеряла дар речи и попыталась убежать под свист и шум толпы, но потом просто расплакалась. И Михаил шагнул вперед, прикрывая ее собой от жадных до развлечения глаз…
Он опустился на колени перед умершими, прикрыл глаза, мысленно прося у них прощения за то, что они мертвы, а он, к сожалению, жив… Сколько прошло времени, Михаил не знал.






