ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В небольшой книге Л.Г.Андреева (1968), первой книге о Прусте на русском языке, творчество писателя было жестко поставлено в рамки последующего развития французской литературы, было как бы оценено п... Трудно сказать точно, в какой степени Марсель Пруст — ныне читаемый писатель, писатель «для читателя» и во Франции, и за ее пределами. Значительно яснее то, что он давно стал, так сказать, принципом, «аргументом», непременно поминаемым и используемым во всех спорах о реализме и модернизме. Сейчас больше, чем когда-либо. «Сейчас» — это примерно последние 10–15 лет, в течение которых во Франции литература, как кажется, стала наиболее «прустианской» за все годы, прошедшие со времени публикации знаменитого романа Пруста «В поисках утраченного времени». То бури Народного фронта, то бури Сопротивления отодвигали в сторону роман, занятый поисками утраченного времени. Не следует, конечно, думать, что сегодняшняя литература — некое царство Марселя Пруста и его эстетических принципов. Далеко не так. Однако, если представить себе место, занятое во Франции с середины 50-х годов «новым романом», а ныне тем, что можно назвать «еще более новым романом», и если иметь в виду, что в это время созревала концепция «реализма без берегов», то получается определенная картина, побуждающая к объективной оценке творчества Марселя Пруста как одной из самых актуальных теоретических и историко-литературных задач. «Влияние Пруста было немедленным, широким и глубоким… Во всей литературе заметны волны, которые исходили из него». Но «никто не осмеливался подражать ему или его повторять», [4] — читаем мы в работе Симона. «Пруст оказал огромное и глубокое влияние, хотя и не имел учеников в прямом смысле слова», [5] — пишет Клуар. И действительно, хотя Пруст уже с 20-х годов воспринимался как очень большой и оригинальный писатель, в буквальном смысле учеников и подражателей до нынешних «антироманистов» у н

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Это и тома «Пленница» и «Беглянка», составляющие третью часть «Содома и Гоморры». Это и часть последнего тома, «Найденное время».

Конечно, такая доскональность в изображении гомосексуалистов и лесбиянок определяется той «стертостью» нравственных понятий, которая возникает как следствие релятивизма и преобладания принципа наслаждения или же субъективного истолкования этих понятий, исходившего из эгоистически-потребительского отношения к жизни. Автор не то, чтобы оправдывает «Содом и Гоморру». Но как можно судить, добро или зло, если невозможно уловить, что есть человек, если «каждый из нас — не одно существо, каждый содержит множество личностей, различных по нравственной их ценности», если «Альбертина порочная существовала, то это не мешало существованию других, и той в частности, которая любила со мной беседовать о Сен-Симоне». Созданные Прустом психологические портреты — противоположность статичности, однолинейности. Он удивительно ощущал изменчивость, противоречивость, именно ощущал в большей степени, чем мыслил в категориях какой бы то ни было отвлеченной системы. Однако противоречивость и изменчивость реальности абсолютизировались Прустом, консервировались в разного рода сентенциях, превращались в догмы релятивизма, импрессионистического безразличия к предмету, в догмы бергсонианской «длительности», где морали трудно было уцепиться хоть за что-нибудь определенное и твердое. «Ложь — существенное в человечестве. Она играет может быть такую же роль, как и поиски наслаждения, а, впрочем, диктуется этими поисками. Лгут, чтобы уберечь свое наслаждение… Лгут всю жизнь; главным образом, может быть, только лишь, — тем, кто нас любит…».

Значительная часть романа никак не может сойти за продукт «инстинктивной памяти» — здесь слишком много рефлексии (в тексте как бы инкрустированы размышления, которые в «Найденном времени» вырастают в статью), описательности, «нормального» припоминания, «объективного» описания психологии героев, которое является продуктом воображения, обычного для писателя воссоздания психологического мира персонажа. Он может рассказать об одном событии и предупредить о других, до которых «черед еще дойдет» — причем в таком случае «инстинктивная память»? В значительной части роман похож на исследование проблемы «инстинктивной памяти» с иллюстрациями. Пруст очень рассудителен и чрезвычайно рассудочен. Вовсе не весь текст создает эффект присутствия «я». Речь часто идет о том, что рассказчик сам не видел, а поэтому и вспомнить «инстинктивно» не мог. Нередко налицо социально-определенное отношение к изображаемому, постоянны иронические, есть даже сатирические интонации, вряд ли возможные в сфере подсознательных эмоциональных ощущений.