Это зеркальное отражение того крыла, из которого они пришли. Только время тут было совсем другое.
Дэнни: Ого!
Ховард улыбался, слегка покачиваясь на носках. Ну, как тебе? Тут никто ни к чему не притрагивался восемьдесят восемь лет.
Отворяя двери — где они сохранились, — Дэнни переходил из помещения в помещение. Меж провалами окон гулял ветер, обивка с мебели была содрана — видно, лесное зверье давно растащило ее по своим норам. В одной из комнат гнездились сотни белых птиц. На полу белели сталагмиты из птичьего помета, в воздухе плавал пух, пахло серой, и над всем висело странное многоголосое пыхтенье. Птицы походили на голубей, только они были белые с фиолетовым отливом и мохноногие — совсем не такие, как в Нью-Йорке.
Ховард: Мы практически уверены, что это потомки почтовых голубей — ну, знаешь, которые доставляли в замок письма во время осады.
От недавней угрюмости Ховарда не осталось и следа. Больше того, он явно ловил кайф — без всяких стимулянтов, от одного своего замка. Он был влюблен во все это, жадно впитывал в себя каждую деталь, каждый звук, ему хотелось еще и еще. У Дэнни же все происходило с точностью до наоборот: когда они вошли сюда, его словно ткнули под дых кулаком. В глаза лезли какие-то мелочи, застывшие следы прошлого: мужская шляпа на вешалке; стеклянный флакон без крышки, забытый на столике перед мутным зеркалом; пальцы перчатки, зажатые ящиком комода. Бутылка вина на подносе, рядом бокал с бурыми хлопьями на стенках. Дэнни представил себе, как под всем этим хламом копошатся черви, пожирая его изнутри.
Дэнни: Кто тут жил?
Ховард: Некие фон Аусблинкеры. Представляешь, они прожили в замке девятьсот лет.
Девятьсот,
Дэнни, — у тебя в голове такое укладывается? У меня нет.
Дэнни: Что ж они его продали?
Ховард: У них тут погибли дети — считается, что главная причина была в этом. Хотя наверняка была и финансовая сторона… Честно сказать, я раньше не понимал, во что обходится содержание такой махины. Теперь только начинаю потихоньку понимать.
По сравнению со средневековым антиквариатом, собранным в соседнем крыле, все вещи здесь казались относительно новыми — не в смысле их физической новизны, конечно, а по историческим меркам. Во всяком случае, все они были уже из нашей эпохи. В одной комнате Дэнни углядел пишущую машинку, в другой швейную; обе допотопные, механические, но все же атрибуты прогресса. Это наводило на довольно странную мысль о том, что история далекого прошлого пребывает в полном порядке, в отличие от новейшей: чем ближе к сегодняшнему дню, тем ощутимее признаки распада.
В коридоре было темно, так что Дэнни заметил черный настенный телефонный аппарат лишь в самый последний момент, когда уже чуть не прошел мимо.






