ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

«В тисках» — история двух близких родственниц, которые росли и воспитывались вместе четверть века, с младенчества до зрелых лет, и которые, казалось бы, должны знать друг о друге все. Но в ответственн... Буало-Нарсежак В тисках — Не стоит беспокоиться, — сказал мэтр Брежон. — Я знаю дорогу. Виктор Леу пытался встать, опираясь на трость и на край стола. Адвокат хотел было ему помочь. — Не надо, — пробормотал Леу. Отталкивающая гримаса искажала его лицо. Левое веко было полуопущено. Левая рука висела как плеть. Ему наконец удалось встать. Жестом он отстранил своего друга. — Филлол настаивает, чтобы я ста… ста… — Он запнулся на этом слове. — Старался все делать сам. А Филлол — хороший врач… Голос его сильно изменился, губы двигались странно, как у старой лошади, жующей удила. Он сделал несколько шагов, еле волоча ноги. — Я рад… что все… привел в порядок. Лучше все… пре… предусмотреть заранее, правда? — Конечно, — ответил адвокат наигранно бодрым тоном. Так обычно разговаривают с тяжелобольными людьми. — Вот увидите, все будет хорошо. Пусть Симона мне непременно напишет, как только вы устроитесь. Леу остановился, искоса посмотрел на мэтра Брежона. — Бедняжка Симона!.. Какую я ей уготовил участь! — Наймите сиделку. И потом, черт побери, вы же не при смерти! Леу достал платок и медленно вытер рот. Как только он начинал говорить, на губах выступала слюна. — Я знаю, что серьезно болен, — проговорил он. — Я чувствую себя хуже, чем все думают. Ладно, друг мой, спасибо… за все. — Вы вернетесь? — Нет. Переезд отнимает слишком много сил… Филипп… будет держать меня в курсе… Что вы хотите?.. Мое время прошло… Все кончено… — Я приду к самолету проводить вас. Леу оперся о трость. — Вы очень любезны… но не надо… Все эти прощания меня просто убивают. — Да, ведь за такое долгое время вы перезнакомились со всеми. Вы здесь уже двадцать лет? — Двадцать пять… Скоро будет двадцать шесть. Леу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Симона с отцом медленно поднимаются. Марилена осталась последней. Все, поздно. Напрасно она говорила: «Не хочу… Зачем меня вынуждают?.. Я могу остаться здесь». Теперь она должна идти. Потому что она себе не принадлежит, потому что уже давно любая мысль, любое движение подводили ее к этой поездке, и именно это называют судьбой… соединение незначительных побуждений, мелких причин, когда считаешь, что выбираешь ты, а на самом деле выбирают тебя.

Она поднялась на одну ступеньку, потом на другую, в последний раз оглянулась назад… моя страна… моя родина… все это слишком глупо… Стюардесса просит ее войти. Внутри она увидела длинные ряды кресел, иллюминаторы. Выглядит все спокойно, интимно, тихо, удобно… Филипп занял места неподалеку от туалета. Он прошептал на ухо жене: «Из-за твоего дяди, понимаешь… Лучше пусть будет рядом». Симона усадила отца, помогла ему пристегнуть ремень.

— Хочешь сесть у иллюминатора? — спросил Филипп.

У Марилены нет никаких желаний, никаких стремлений, ей теперь все равно. Очень жарко. Она немного задыхается. Сиденье узкое. Колени неуклюже упираются в спинку переднего сиденья. Она пытается усесться поудобнее. Потом у нее пропало желание двигаться. Она пристегнула ремень и закрыла глаза. Если бы было можно сразу заснуть и проснуться в Париже… Она понимает, что это смешно, что она ведет себя как ребенок. Но она также знает, что животных охватывает страх задолго до землетрясения, а ей сейчас страшно. Когда заработали двигатели, она вся сжалась, впилась руками в подлокотники. Из громкоговорителя лился приятный невозмутимый женский голос. Она не слушала, замкнулась в себе. Мощная машина сдвинулась с места, медленно поехала, шум моторов сделался еще более резким. Под колесами проносились стыки бетонных плит.

— Ну как дела? — спросил Филипп.

Его голос доносился как бы издалека. Марилена не ответила. Шум еще больше усилился. Кресла начали трястись. «Боинг» наконец оторвался от земли. Марилена помимо своей воли приоткрыла глаза и увидела через иллюминатор, как убегает, исчезает взлетная полоса. От мощного подъема свело желудок.

— Видишь, — сказал Филипп, — совсем не страшно. И это при том, что у нашего пилота не совсем легкая рука.

Марилена немного осмелела и глубоко вздохнула.

— Если хочешь, отстегни ремень. До Диего-Суареса можно ни о чем не думать.

Марилена уселась поудобнее, машинально поправила прическу, скрестила ноги. Она возвращалась к жизни. Командир корабля поприветствовал пассажиров, сообщил о деталях полета, о температуре за бортом, причем все это говорилось домашним, благодушным тоном. Марилене захотелось обозвать себя дурой.