ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочное преступление в самом сердце Китайского квартала Бостона, корни которого тянутся к истории девятнадцатилетней давности. Джейн Риццоли идет по следу, который выводит ее к легендарному персона... Безмолвная Тесс Герритсен Глава первая Сан-Франциско Весь день я наблюдаю за девушкой. Она не подает никаких признаков того, что знает об этом, несмотря на то, что арендованный мной автомобиль виден из угла улицы, где она и другие подростки собрались во второй половине дня — обычное занятие для скучающих детишек, чтоб скоротать время. Девушка выглядит моложе остальных, возможно, потому что она азиатка и слишком маленького роста для своих семнадцати лет, обычная тоненькая девчушка. Ее черные волосы обрезаны очень коротко, как у мальчишки, голубые джинсы драные и поношенные. Думаю, это не дань моде, а результат постоянной носки и жизни на улицах. Девушка затягивается сигаретой и выдыхает облачко дыма с небрежностью шпаны, манерой, не соответствующей ее бледному лицу и тонким китайским чертам. Она достаточно хорошенькая, чтобы привлечь голодные взгляды двух мужчин, проходящих мимо. Девушка замечает эти взгляды и демонстративно поворачивается к ним спиной без капли страха, но бесстрашной быть легко, когда опасность всего лишь абстрактное понятие. Мне интересно, как отреагирует эта девушка, столкнувшись с реальной угрозой. Станет сражаться или погибнет? Хочется знать, из какого теста она сделана, но мне еще не представилось случая увидеть ее в деле. В то время как опускается вечер, подростки на углу начинают расходиться. Сначала один, потом другой покидают компанию. В Сан-Франциско холод ощущается даже летними ночами, и оставшиеся сбиваются в кучку, кутаясь в свитера и куртки, освещая друг друга сигаретами и смакуя эфемерное тепло пламени. Но холод и голод, в конце концов, разгоняют по домам последних из них, оставив только девушку, которой некуда идти. Она машет рукой ухо

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но потом я замечаю шрамы на костяшках пальцев и вспоминаю, как близка она была к тому, чтобы в одиночку расправиться с двумя мужчинами. У нее есть талант и бесстрашие — две вещи, которым нельзя научить.

— Ты помнишь меня? — спрашиваю я.

Девушка ставит свой стакан и нахмуривается. На мгновение мне кажется, что я вижу искру узнавания, но затем она исчезает. Девушка качает головой.

— Это было давно, — говорю я. — Двенадцать лет назад.

Вечность для столь молодой девушки.

— Ты была маленькой.

Она пожимает плечами.

— Неудивительно, что я вас не помню.

Она лезет в свою куртку, достает сигарету и прикуривает ее.

— Ты загрязняешь свое тело.

— Это мое тело, — огрызается она.

— Нет, если ты хочешь тренироваться.

Я тянусь через стол и вырываю сигарету из ее губ.

— Если ты хочешь учиться, твое отношение должно измениться. Ты должна проявлять уважение.

Она фыркает.

— Ты говоришь, как моя мама.

— Я знаю твою мать. По Бостону.

— Ну, она умерла.

— Я в курсе. Она написала мне в прошлом месяце. Рассказала, что больна и у нее осталось мало времени. Вот почему я здесь.

Я удивляюсь, увидев слезы, заблестевшие в глазах девушки, и то, как она быстро отворачивается, словно стыдится показать слабость. Но в это уязвимое мгновение, прежде чем она спрятала глаза, она напомнила мою собственную дочь, которая была моложе девушки, когда покинула меня. Мои глаза жгут слезы, но я не пытаюсь скрыть их. Скорбь сделала меня тем, кто я есть. Она была очищающим огнем, который оттачивал мою решительность и усиливал мою волю.

Мне нужна эта девушка. Очевидно, что и она нуждается во мне.

— Мне понадобились две недели, чтобы найти тебя, — говорю я ей.

— Приемная семья — отстой. Я лучше буду сама по себе.

— Если бы твоя мать видела тебя сейчас, ее сердце бы разбилось.

— У нее никогда не было на меня времени.

— Возможно, потому что она надрывалась на двух работах, пытаясь прокормить тебя? Потому что ей не на кого было рассчитывать, кроме самой себя?

— Она позволила миру вытирать об себя ноги. Ни разу я не видела, чтобы она смогла постоять за что-нибудь. Даже за меня.

— Она боялась.

— Она была бесхребетной.

Я подаюсь вперед, в ярости от этой неблагодарной соплячки.

— Твоя бедная мать страдала до такой степени, что ты и представить себе не можешь. Все, что она делала, было для тебя.

С отвращением я швыряю в девушку ее сигаретой. Это не та девушка, которую я надеюсь найти. Она может быть сильной и бесстрашной, но у нее нет ни чувства дочернего долга, связывающего ее с покойной матерью, ни чувства семейной чести. Без связи с нашими предками мы всего лишь одинокие пылинки, брошенные на произвол судьбы и плывущие по течению, не привязанные ни к чему и ни к кому.

Я оплачиваю счет за ее еду и поднимаюсь.