Скажи, что ты тоже это чувствуешь, тот же жар, что обжигает меня, то же страстное желание прикасаться, целовать… Ты чувствуешь это, маленькая коноплянка? — Его теплое дыхание обвевало губы Линетт, он продолжал настаивать: — Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? Ты тоскуешь по моим прикосновениям?
Чарующее томление разлилось по ее телу, лишив возможности сопротивляться, когда Луис покрыл ее губы легкими, как касание перышка, поцелуями, а его ладони нежно легли ей на плечи. Для Линетт больше не существовало ничего, кроме его слов, его ласк. «Это, — думала она, — любовь, настоящая любовь!» Ее руки неуверенно обвили его шею, она медленно открыла глаза и, как только ресницы взлетели вверх, обнаружила, что смотрит прямо в глубины его души, но того, что она там увидела, вполне хватило, чтобы рассеять все ее глупые представления о любви.
Как будто горевшего в синих глазах триумфа было недостаточно, Луис дополнил его тихим презрительным смешком и широкой удовлетворенной ухмылкой. Сердце Линетт замерло на безумном стаккато и замедлило биение. Он не хотел ее любви, и она была достаточно честна, чтобы признаться себе в этом даже теперь, когда внезапно пришло осознание того, что она-то его любит. Линетт хотела ненавидеть этого мужчину за небрежную игру с ее эмоциями, за разрушительное воздействие его магнетизма на ее чувства, за способность подчинять ее своей воле. Она пыталась найти обидные слова, которыми могла бы унизить его, но разум тоже отказывался повиноваться. Линетт смотрела в ликующее лицо Луиса, и ее дрожащие губы упорно пытались произнести отказ, но, к ее ужасу, лишь озеро слез наполнило ее глаза, и она поспешно отвернулась прежде, чем он смог измерить всю глубину нанесенной ей раны.
Осталась лишь одна хрупкая соломинка, за которую можно было ухватиться. Линетт понимала, что Луис Эстевас, пусть деспотичный и безжалостный, слишком горд, чтобы принуждать женщину покориться — она должна отдаться добровольно. Мысль эта придала ей мужества, Линетт сумела сдержать слезы, обжигавшие глаза, и спокойно встретила его победоносный взгляд. Заставив свой голос звучать ровно и напустив на себя равнодушный вид, она спросила:
— Как насчет купания, о котором ты упоминал, Луис? Если я должна провести некоторое время в этом забытом богом месте, ты, по крайней мере, можешь попытаться сделать мое пребывание здесь приятным!
Звучавшее в ее голосе пренебрежение, презрение в ее взгляде вызвали у него ярость. Ноздри Луиса гневно расширились, и он надменно вскинул голову. Затем, после нескольких напряженных секунд, суровое выражение лица смягчилось, и ярость неохотно уступила путь веселью.






