ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Документальная повесть о советских физиках-ядерщиках, создателях атомной бомбы. Сергей Снегов Творцы Часть первая РАЗБЕГ ГЛАВА ПЕРВАЯ ПЕРВАЯ ВСЕСОЮЗНАЯ… 1 На рассвете припустил дождь. На глади Финского залива исчезла линия горизонта, темная вода слилась с темным небом. Синоптики предсказывали погожий день. День начинался плохо. Интуристские «линкольны» для гостей из-за рубежа опаздывали. Курчатов недовольно посмотрел на небо, потом — на часы. Тучи над Невой разорвались, верховой ветер погнал их к Ладоге. Вспыхнула золотая шапка Исаакия, за ней засияла Адмиралтейская игла. Солнце озарило малиновый Зимний, побежало на Петропавловку. Город уже не казался хмуро насупленным, как бы погруженным в себя, он был величественно наряден. Это было, может быть, немного наивно, но Курчатову хотелось показать зарубежным ученым Ленинград только таким — во всем его удивительном великолепии. Нет, синоптики не надули, он позвонил им вчера вечером, попросил хорошей погоды на завтра, они весело пообещали солнце. Солнце радостно вспыхивало на мелких волнах реки. По Неве, отставая от юрких катеров, проплыл парусник, он шел в залив — паруса его были окрашены солнцем. Иваненко с облегчением протянул руку к Дворцовому мосту. — «Линкольны»! Значит, как условились, Игорь Васильевич Я в «Асторию», к Вайскопфу и Разетти, а вы к французам в «Европейскую». Френкель, наверно, уже там. Курчатов молча кивнул. Иваненко не терпелось схватиться с Вайскопфом. Их старый спор о структуре атомного ядра можно было уложить и в регламент конференции, но лучше, конечно, дотолковаться в дружеской беседе. «Линкольны» загудели, сворачивая с моста на набережную. На радиаторе каждого — фирменный знак самого роскошного фордовского автомобиля, недавно партию их закупили для Интуриста, — неслась вперед поджарая никелированная собака. В низком автомобильном голосе звучало высокомерие, почти угроза — кон

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ибо где еще, как не у нас, так все наполнено идеей радиоактивности? Радиоактивность — фамильное «привидение» нашего института, оно живет в его стенах, блуждает по его комнатам. Отличная призрачная леди, не правда ли?

Иоффе замахал руками — хватит, хватит вопросов!

Он взял Жолио под руку и повел к автомобилю. Грей удалился раньше, он приехал из Лондона со слепой женой и тревожился, как она чувствует себя в гостинице. Гамов тоже потянул Курчатова в машину.

— Я поеду в Физтех, — сказал Курчатов. — Я ведь председатель оргкомитета. Надо посмотреть почту, подготовить транспорт на завтра, проверить, доставлены ли полностью продовольственные талоны…

— Я провожу вас, Гарри. Поболтаем.

Курчатов, когда они остались одни, заговорил:

— Начало отлично, правда? Два прекрасных доклада!

— Отличное, отличное! Странно, если бы шло по-другому. Слушайте, Гарри, вы стояли неподалеку, когда Димус о чем-то заспорил с академиком. О чем они говорили?

Курчатов с удивлением посмотрел на Гамова.

— Иоффе хотел куда-то услать Иваненко, а тому не терпится повстречаться с Дираком. А почему вас это интересует?

— Димус смертно обижен. Я бы сам на его месте… Ведь на Сольвеевский конгресс еду я, а не он. Академик высказался за меня, хотя я сотрудник Хлопина, а Иваненко работник Иоффе… Вам он не говорил, что недоволен?

Курчатов пожал плечами И слова не было! Возможно, Иваненко обижен, но хранит обиду про себя! Да и какие обиды? На Сольвеевский конгресс соберутся два десятка крупнейших исследователей атомного ядра. Конечно, заслуги Иваненко неоспоримы. Но разве Гамов не имеет заслуг в науке о ядре?

Гамов удовлетворенно мотнул головой.

— Вы меня успокоили, Гарри. Обидно было бы, если бы что-нибудь помешало… А насчет заслуг вы правы: что мое, то мое. Френкель вот тоже ходатайствовал за меня, а у него сейчас такой авторитет у начальства!

Некоторое время они шагали по набережной молча. Солнечный день переходил в ясный вечер. На земле темнело, на небе сияли яркие облака Небо пылало, как подожженное. Над Финским заливом бушевал закат, он обещал отличную погоду на завтра. Гамов спросил:

— А вам не хочется поехать за границу?

— Почему такой вопрос?

— Я знаю, что Иоффе выхлопотал для вас годичную командировку к Резерфорду, а вы отказались. Люська ездил, ваш шурин Кирилл Синельников, Лейпунский собирается ехать… А вы отказались. Удивительно!

— Была интересная работа, не хотелось прерывать.

— Там вы не могли работать? У Резерфорда?

— Там была бы другая. Не люблю бросать, что начал. И главное ведь в самой работе, а не где ее делать.

— Не скажите! Я слушал Жолио и Скобельцына… И радовался за себя и жалел вас. Всех вас — экспериментаторов!

— Не понимаю…

— Я теоретик, что мне нужно? Извилины в голове, карандаш и бумага.