Ибо где еще, как не у нас, так все наполнено идеей радиоактивности? Радиоактивность — фамильное «привидение» нашего института, оно живет в его стенах, блуждает по его комнатам. Отличная призрачная леди, не правда ли?
Иоффе замахал руками — хватит, хватит вопросов!
Он взял Жолио под руку и повел к автомобилю. Грей удалился раньше, он приехал из Лондона со слепой женой и тревожился, как она чувствует себя в гостинице. Гамов тоже потянул Курчатова в машину.
— Я поеду в Физтех, — сказал Курчатов. — Я ведь председатель оргкомитета. Надо посмотреть почту, подготовить транспорт на завтра, проверить, доставлены ли полностью продовольственные талоны…
— Я провожу вас, Гарри. Поболтаем.
Курчатов, когда они остались одни, заговорил:
— Начало отлично, правда? Два прекрасных доклада!
— Отличное, отличное! Странно, если бы шло по-другому. Слушайте, Гарри, вы стояли неподалеку, когда Димус о чем-то заспорил с академиком. О чем они говорили?
Курчатов с удивлением посмотрел на Гамова.
— Иоффе хотел куда-то услать Иваненко, а тому не терпится повстречаться с Дираком. А почему вас это интересует?
— Димус смертно обижен. Я бы сам на его месте… Ведь на Сольвеевский конгресс еду я, а не он. Академик высказался за меня, хотя я сотрудник Хлопина, а Иваненко работник Иоффе… Вам он не говорил, что недоволен?
Курчатов пожал плечами И слова не было! Возможно, Иваненко обижен, но хранит обиду про себя! Да и какие обиды? На Сольвеевский конгресс соберутся два десятка крупнейших исследователей атомного ядра. Конечно, заслуги Иваненко неоспоримы. Но разве Гамов не имеет заслуг в науке о ядре?
Гамов удовлетворенно мотнул головой.
— Вы меня успокоили, Гарри. Обидно было бы, если бы что-нибудь помешало… А насчет заслуг вы правы: что мое, то мое. Френкель вот тоже ходатайствовал за меня, а у него сейчас такой авторитет у начальства!
Некоторое время они шагали по набережной молча. Солнечный день переходил в ясный вечер. На земле темнело, на небе сияли яркие облака Небо пылало, как подожженное. Над Финским заливом бушевал закат, он обещал отличную погоду на завтра. Гамов спросил:
— А вам не хочется поехать за границу?
— Почему такой вопрос?
— Я знаю, что Иоффе выхлопотал для вас годичную командировку к Резерфорду, а вы отказались. Люська ездил, ваш шурин Кирилл Синельников, Лейпунский собирается ехать… А вы отказались. Удивительно!
— Была интересная работа, не хотелось прерывать.
— Там вы не могли работать? У Резерфорда?
— Там была бы другая. Не люблю бросать, что начал. И главное ведь в самой работе, а не где ее делать.
— Не скажите! Я слушал Жолио и Скобельцына… И радовался за себя и жалел вас. Всех вас — экспериментаторов!
— Не понимаю…
— Я теоретик, что мне нужно? Извилины в голове, карандаш и бумага.






