ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Выдающийся английский прозаик Джозеф Конрад (1857–1924) написал около тридцати книг о своих морских путешествиях и приключениях. Неоромантик, мастер психологической прозы, он по-своему пересоздал п... Изгнанник Джозеф Конрад ЧАСТЬ I I Сходя с прямого и узкого пути своего рода честности, он принял твердое решение вернуться на однообразную, но верную стезю добродетели, как только его краткое блуждание по придорожным топям окажет желаемое действие. Это должно было быть небольшим эпизодом, фразой в скобках, так сказать, в длинной повести его жизни: это не имело никакого значения, это приходилось делать нехотя, но все же отчетливо, и надо было как можно скорее забыть. Он воображал, что потом будет снова глядеть на солнечный свет, наслаждаться тенью, вдыхать запахи цветов в маленьком саду перед домом. Он думал, что ничто не изменится, что он по-прежнему будет добродушно ласкать свою полуцветную жену, глядеть с нежным презрением на своего бледного, желтого ребенка и надменно покровительствовать чернокожему шурину, который любит розовые галстуки, носит на маленьких ногах лакированные ботинки и так почтителен перед белым супругом своей счастливой сестры. Все это были услады его жизни, и он не мог себе представить, чтобы нравственный смысл какого-нибудь его поступка мог войти в столкновение с самой природой вещей, мог затмить солнечный свет, уничтожить запах цветов, покорность жены, улыбку ребенка и робкую почтительность Леонарда да Соуза и всей семьи да Соуза. Обожание этой семьи было великим наслаждением его жизни. Он любил вдыхать глубокий фимиам, который они воскуряли перед алтарем преуспевающего белого человека, оказавшего им честь женитьбой на их дочери, сестре и родственнице. Это была многолюдная, грязная орава, жившая в разваливавшихся бамбуковых хижинах, окруженных запущенными участками, на окраинах Макассара. Он держал их на почтительном расстоянии, зная им цену. Это

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он тяжело вздохнул и быстро подошел к ступенькам, у которых ждала его шлюпка, тихо поднимаясь и опускаясь на легкой, невидимой зыби.

— Эй, внизу! Есть фонарь? Зажгите и подайте наверх, кто — нибудь. Живо! — Он вырвал лист из записной книжки, лизнул карандаш и ждал, нетерпеливо стуча ногой.

— Я в этом разберусь, — шептал он про себя. — Я это выведу на чистую воду, уж я сумею. Будет ли наконец фонарь, черепаший сын? Я жду.

Свет фонаря, упавший на бумагу, успокоил его профессиональное раздражение, и он стал быстро писать; его росчерк образовал в бумаге треугольную дыру.

— Снеси это в дом этого белого туана. Я пришлю за тобой шлюпку через полчаса.

Матрос осторожно поднес фонарь к лицу Виллемса.

— Этого туана? Я знаю.

— Так живо, — сказал Лингард, принимая фонарь. Человек побежал бегом.

— Передай самой госпоже! — крикнул Лингард ему вслед.

Когда матрос исчез, он обратился к Виллемсу:

— Я написал твоей жене. Если ты не намерен вернуться домой совсем, то тебе незачем туда ходить, чтобы только прощаться. Иди, как ты есть. Я не хочу, чтобы эта бедная женщина мучилась. Уж я сделаю, чтобы вы ненадолго были разлучены. Положись на меня.

Виллемс вздрогнул, потом улыбнулся в темноте.

— Этого бояться нечего, — прошептал он загадочно. — Я полагаюсь на вас вполне, капитан Лингард, — добавил он громче.

Лингард стал спускаться первый, подняв фонарь и говоря через плечо:

— Это второй раз, Виллемс, что я беру тебя в свои руки. Помни, что это и последний раз. Второй раз; вся разница только и том, что тогда ты был бос, а теперь в сапогах. Это за четырнадцать лет. При всей твоей толковости! Успех не из больших! Очень незначительный успех!

Он остановился на нижней площадке лестницы. Свет от фонаря падал на поднятое лицо загребного, державшего шлюпку наготове для капитана.

— Ты понимаешь, — продолжал он свои рассуждения, вертя в руке фонарь, — ты так запутался среди этих конторских крыс, что не мог уже выпутаться. Вот к чему ведут такие разговоры и такая жизнь. Человек видит столько лжи, что начинает лгать самому себе. Да, — сказал он брезгливо, — есть одно только место для честного человека. Море, голубчик, море! Но ты не хотел; ты считал, что оно дает слишком мало денег. Ну и что же получилось?

Он задул фонарь и, вскочив в шлюпку, с дружеской заботливостью протянул руку Виллемсу. Виллемс сел молча рядом с ним, шлюпка отвалила и по широкой дуге понеслась к бригу.

— Все ваше сочувствие, капитан Лингард, на стороне моей жены, — угрюмо сказал Виллемс, — Или, по-вашему, я так уж счастлив?

— Нет, нет! — сердечно перебил его Лингард, — Я больше не скажу ни слова. Я должен был высказаться. Ведь я знал тебя, можно сказать, ребенком. Теперь я забуду. Но ты еще молод. Жизнь длинна, — продолжал он с бессознательной горечью.