Лоттин отец не всегда игнорировал семейные дела. Когда из-за нехватки мест в общественных школах Лотту записали в христианскую, он встал на дыбы. Он с отвращением смотрел на жену — будто та отдала Лотту в заведение для умалишенных.
— Вот увидишь, — спокойно объяснила она, — всю эту религиозную чепуху Лотта будет впускать в одно ухо и выпускать из другого.
Она оказалась права — но в несколько другом смысле.
Библия обладаламанящейсилой запретного плода. Подобно девочкам с накрашенными губами, прокравшимся в кинотеатр, чтобы, затаив дыхание, посмотреть фильм для взрослых, Лотта с тайным упоением читала Библию, которая со всеми описываемыми в ней смертями, убийствами, прелюбодеянием и блудом уж точно заслуживала таблички «Детям до восемнадцати запрещается». Какой скучной по сравнению с Библией была любимая книга ее отца! Она истово изучала пропитанные кровью и чудесами истории. Попытки поделиться мыслями с одноклассниками разбивались о глухую стену безразличия. У них вообще не было никаких мыслей; вера была частью их воспитания, так же как ежедневная порция рыбьего жира.
Даже для дочки священника, с которой Лотта сидела за одной партой, Библия не являла собой предмет для размышлений, но была обязательной, наводящей сон частью воскресной церемонии в мрачной аудитории около церкви. Их слепое, равнодушное приятие мешанины различных, якобы правдоподобных повествований потрясало Лотту. Получая отличные отметки по библейской истории, она была единственной в классе, кто относился к вере серьезно.
Директор школы, мужчина с лицом, будто острым ножом вырезанным изо льда, подглядывал в глазок, пока дети завершали урок молитвой, и заметил, что одна из учениц смотрит в окно, терпеливо дожидаясь конца ритуала. Он поспешно вошел в класс и проце- * дил сквозь зубы, обращаясь к преподавателю:
— Пусть она останется.
Костлявый палец указывал на Лотту. Избрана или осуждена? Класс опустел.
— Ты не молилась, — констатировал директор.
— Нет, господин директор.
— Почему же ты не молишься?
— Я никогда не молюсь.
— Никогда? — Узкая верхняя губа невольно вздернулась.
— Никогда.
— А дома?
— Дома тоже никто не молится.
— И ты не ходишь в церковь?
— Нет, не хожу.
Учитель в изумлении поглаживал свою апостольскую бороду.
— Но как же ты тогда попала в эту школу?
— В других школах не было мест. Когда мама меня записывала, нас никто не спрашивал о моем христианском воспитании.
Наморщив лоб, директор смотрел на нее с недоверием, словно она скрывала от него самое главное. Очевидно, что она виновата, но он не мог решить, в чем именно.
— У тебя же по религии самые высокие отметки в классе! — воскликнул учитель.
— Для меня это все в новинку, — сказала Лотта, — поэтому я стараюсь внимательно вас слушать.






