— Уже три дня пытаюсь связаться с ее тетей. В это время ДеШона должна возвращаться из школы. Хотя, боюсь, ее и в этом году не отдали.
— И в этом — и в прошлом тоже? — уточнил Джона.
— Никогда не ходила.
Они шли на север. Из квартала в квартал местность деградировала, на смену индийским закусочным пришли дешевые высокохолестериновые забегаловки известной сети, вместо химчисток — ломбарды. В забитых канавах тает снег, кое-где видны отпечатки от пивных ящиков. Проехал фургон, подвеска гремит, вода из-под колес веером на тротуар. Они миновали квартал, где все заведения сплошь были погребальные конторы, и, свернув на восток к реке, столкнулись с пронзительным ветром. Над мертвыми стройками хлопал брезент.
Иветта заговорила:
— В этих местах я навещала подопечную в июне, в ту жарищу мусор недели две отсюда не вывозили.
Они пересекли двор, Иветта потянула на себя сломанную дверь подъезда.
Джона думал, что после гастроэнтерологии его никакой запах не проймет, — и ошибался. Моча, прокисший сыр готовых закусок, плесень телефонного справочника. Как будто его запихнули в портативный унитаз. Вспомнилось, как Эрих принюхивается к вину:
вызывает ассоциации с фруктами и домашней птицей.
Вонь в доме ДеШоны вызывала ассоциации с отчаянием и нищетой.
Капля из щели на потолке гвоздем впилась в шею. Джона потряс головой, словно отряхивающийся пес.
Сулеймани подал голос в ожидании лифта:
— Медленный.
— Он не звонит, — пояснила Иветта. — Смотреть надо, не то полчаса тут проторчишь.
— Можно пешком.
— Семнадцатый этаж.
Неисправимый оптимист Сулеймани ответил:
— Зарядка мне на пользу.
Джона вслух поинтересовался, как прошли похороны матери ДеШоны.
— Я спрошу у тети.
— Как ее зовут? — уточнил Сулеймани.
— Вероника Хатчинс, — прочла Иветта в блокноте на пружине. — Сестра матери ДеШоны. Трое своих детей, работает на Лексингтон в оптовом складе косметики. Я звонила ее боссу, но она не перезванивает.
— Нам точно откроют?
— Скоро выясним.
Приполз лифт, они набились в покрытую шрамами коробку с «деревянными» панелями, где вонь была еще гуще.
Коридор на пути к квартире 20N-1 запущенный, грязный. Коврики у дверей прижились с позапрошлого десятилетия. Под распределительным щитом банки с краской.
— Ремонт? — поинтересовался Сулеймани.
Про себя Джона решил, что эти банки могут означать что угодно.
Заставка дневного ток-шоу выла, заглушая дверной звонок.
— По крайней мере, на этой работе костяшки можно укрепить, — заметила Иветта, колотя согнутыми пальцами в дверь.
Открыла девушка лет шестнадцати, с глазами лани. Длинноногая, в обтягивающих джинсах и мохнатых желтых носках, которые так и ходили ходуном: девушка все время шевелила пальцами ног, нервный тик. К бедру она прижимала тощего, сморщенного младенца. За ее спиной темнела квартира.






