От неё, кстати, ощутимо попахивает, поскольку не очень то удобно справлять естественные надобности на ходу, да и стыдливость у ушастой оказалась не маленькой… Я всё-таки сжалился, и заменил верёвки обычными кандалами. Ручными и ножными. Они легче, и можно как-то, словом, гораздо удобнее сходить, что по большому, что по маленькому. Но не слишком, короче. Между тем доса Аруанн поворачивает своего коня к клетке, подъезжает вплотную, затем рявкает не хуже меня:
— Ты, злодейка, как посмела поднять руку на моего сына, графа дель Парда?!
— Мама, она тебя не понимает.
На меня смотрят изумлённые глаза матушки:
— Она что, из дальних земель, что не знает человеческой речи?
— Из очень дальних, мама. Очень.
Подъезжаю к клетке, просовываю руку внутрь и на мгновение приоткрываю поднятый воротник тулупа, в который закутана саури. Та злобно шипит, с ненавистью смотрит на мою маму, которая бледнеет и невольно натягивает поводья. Её жеребец храпит и пятится назад. Сзади слышен слабый вскрик ужаса Мауры, до этого молчаливо едущей позади нас. Её деликатность я ценю, кстати. Доса Аруанн показывает на острые уши, потом осеняет себя знаком Высочайшего:
— Исчадие ада… Атти! Убей её немедля!
— Ма! Прекрати! Она не исчадие ада! Эта… Женщина, точнее, девушка, просто несчастная, переболевшая Биномом Ньютона. Поэтому так и выглядит!
И тут же рявкаю саури, естественно, на русском:
— Хватит дурить! Ты пугаешь мою маму!
Неожиданно для меня, Ооли послушно замолкает. И… Я едва успеваю захлопнуть изумлённо отпавшую челюсть — саури смущённо улыбается досе Аруанн. На самом деле смущённо. Я же вижу… И, естественно, что моя добросердечная матушка тут же тает, напускаясь на меня:
— Атти, так это последствия болезни?
Лгать противно, но приходится:
— Да, мама. Из-за этого её тело стало таким.
— Безобразие, почему ты издеваешься над бедняжкой?! Её и так наказал Высочайший, тебе этого мало?
Ну не читать же мне лекцию о взаимоотношениях между двумя видами разумных? Поэтому молчу. Мама, между тем, задумчиво произносит, глядя на содержимое клетки:
— Я, конечно, понимаю, что преступница должна быть наказана. Но её хотя бы можно помыть?
Мгновенно прикидываю варианты. Увы, моя мама, когда хочет, может быть ужасно упрямой… Так что придётся, пожалуй… Согласиться… Согласно киваю в знак согласия.
— Хорошо. Можете взять её в баню. Но потом я отправлю её в темницу.
Матушка на мгновение озаряется своей столь любимой мною улыбкой, затем снова спрашивает:
— Я вижу, что ты знаешь её речь?
— Да, мама.
— Тогда скажи, чтобы слушалась меня.
Обречённо говорю с любопытством смотрящей на досу Аруанн Ооли:
— Слушай, саури, моя мама — очень добрая женщина. Она хочет помыть тебя в бане.
Та просто молчит, и я не выдерживаю:
— Ты же хочешь вымыться?
Ушастая кивает.






