ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Нас ненавидят. Нас всех хотят уничтожить. И потому не обойтись без сталкера Макса Края. Только он способен пройти через ловушки Полигона и дать отпор отщепенцам всех мастей: маньякам и мутантам, наемн... Полигон Александр Шакилов Глава 1 ОГРАБЛЕНИЕ ПО-ВАВИЛОНСКИ Разве можно так кайф обламывать?! Только ухватил за талию девушку, прекрасней которой нет на свете, прижал к себе, коснулся губами вишневой помады – так возьми и нарисуйся этот долбаный папарацци со своей хрен-знает-сколько-мегапиксельной мобилой! Чертов извращенец, чуть ли не облизываясь, принялся нас снимать. Прикинут псих был классически для ребят, рожденных в смирительной рубашке: на широких костлявых плечах болтается серый плащ до лодыжек, на башке черная шляпа с широкими полями. А денек-то – четверг, тля, двенадцатое – с утра не задался: любимый босс – дай бог ему здоровья, чтоб не кашлял! – уволил лучшего своего работника Максимку Краевого, меня то есть, без выходного пособия, еще и вычел из зарплаты половину. Ни за что вычел! Подумаешь, помял служебную тачку и еще парочку чужих. Да я по Чернобылю наикрутейший танк водил, мне ли обращать внимание на заниженные «тазы»?! В общем, настроение у меня было – зэ бэст. Кулаки так и зудели. И папарацци в плаще мог избавить меня от чесотки. – Макс, а чего это он?.. – Милена заметила-таки извращенца. В коротеньком розовом платье, едва прикрывающем ягодицы, с копной светлых волос, струящихся по спине до талии и чуть ниже, она была так же красива, как в тот день много лет назад, когда я впервые встретил ее. С тех пор Милена успела изрядно потрепать мне нервы, стать моей женой и родить Краевого-младшего. Мы покинули Чернобыль и перебрались в Вавилон, где она взяла с меня слово ни во что сомнительное не ввязываться. Вот и приходится вкалывать от рассвета до заката, ибо честным трудом не то что миллиардов, а просто на пожрать не заработаешь. Я потому и заявился в кафеш

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На ней были серые брючки в серую полоску и серый двубортный пиджак, под которым просматривался жилет с крупными серыми пуговицами. На ногах она носила туфли-лодочки – угадайте какого цвета? На шею женщина повязала отнюдь не радужный платок. На сером лице – без следа румянца и загара – серели глаза.

Она походила на гигантскую крысу, вставшую на задние лапы.

Или на чью-то ожившую тень.

– Смотри, куда прешь! – прошипела женщина, едва не выронив театральный бинокль, в который она что-то высматривала, а ведь Милена лишь слегка задела ее серую сумку своей лиловой, в которой так чудесно помещались косметичка и ОЦ-33 с двумя запасными магазинами.

Супруга просто обязана была отбрить «крысу», но она вдруг замерла, всплеснула руками и заулыбалась во все тридцать два без кариеса:

– Тетушка, вы ли это?! Столько лет, столько зим! Это я, Милена!

Женщина торопливо спрятала бинокль в сумку, а вместо него вытащила очки с толстенными линзами и, надев их, уставилась на мою благоверную:

– Милечка? Доченька моего братца? Какая ты выросла! Красавица!

Я был уверен: у тетушки окажется совершенно непроизносимое имя, ведь в многонациональном Вавилоне с именами просто беда, с отчествами – кошмар, а фамилии так вообще зачастую такие, что хоть красней. Однако выяснилось, что тетушку зовут Роза Ивановна Сердюк и что она рада видеть Милену: «А кто этот замечательный малыш-ангелочек? А это муж твой, Милечка? Да-да, я вижу, хороший мужчина, импозантный такой, надежный, держись его, сразу видно, с ним – хоть на край света…»

С каждой секундой общения ожившая тень становилась выпуклей, крысиная серость отступала, насыщаясь богатством оттенков, и даже глаза Розы Ивановны стали голубыми, а лицо с доброй улыбкой – всего лишь бледным, не более того.

Напоследок Милена и ее приятная во всех отношениях тетушка обменялись номерами мобильников и договорились созвониться на днях, чтобы встретиться, посидеть за рюмкой капучино и поговорить обстоятельней. За сим Роза Ивановна откланялась.

И я тут же почувствовал чей-то пристальный взгляд.

Обернулся – с той стороны забора на меня смотрела воспитательница Герда Генриховна.

Очень неодобрительно смотрела, осуждающе.

* * *

В полумраке просторной комнаты едва слышно гудит кондиционер.

Зябко, точно в морге в конце февраля.

Человек сидит в большом кожаном кресле за огромным письменным столом, на котором нет ни письменных принадлежностей, ни даже простенького ноутбука. Лицо его в тени, зато четко видны кисти рук на лакированной столешнице. На запястье у него особые часы, необычные.

Выпятив грудь и чуть задрав подбородок, перед столом замер другой мужчина. Его волосы выкрашены в черный и заплетены в две косы с торчащими из них орлиными перьями.