ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Среди писателей конца 20 — 30-х годов отчетливо слышится взволнованный своеобразный голос Ивана Ивановича Катаева. Впервые он привлек к себе внимание читателей повестью «Сердце», написанной в 1927... Иван Катаев Сердце: Повести и рассказы Е. Старикова. Ответственность Иван Катаев недолго жил и недолго писал. Его первая книга «Сердце» вышла в свет в 1928 году, последняя — «Отечество» — в 1936-м. В идеях, образах, стиле повестей, рассказов и очерков Ивана Катаева выразилось ярко, самобытно и наглядно время, которому принадлежала жизнь писателя: гражданская война, 20-е годы и первая половина 30-х. Но лучшее из того, что он написал — а в настоящем сборнике представлено лучшее, — осталось надолго. Тот пафос гуманности, глубокого уважения к личности, та строгая ответственность перед животрепещущими проблемами современности и поэтическая отзывчивость на высокие явления национальной культуры, которые одухотворяют книги Ивана Катаева, — они будут близки и доступны сегодняшнему серьезному читателю, они найдут в его душе непосредственный отклик и вызовут заслуженный исторический интерес. Да, Иван Катаев обращался к серьезному, думающему читателю. Он не был беллетристом, призванным развлекать своим пером скучающую публику или популяризировать чужие идеи. Он был поэтом и борцом. Его книги были рассчитаны на самостоятельную мысль и на глубокие сопереживания выраженных в них чувств и собранных наблюдений. А чтобы написать такие книги, чтобы ощутить за собой право сказать о времени и о стране свое приподнятое и задумчивое слово, самому писателю потребовалось много пережить, передумать и испытать. Иван Иванович Катаев родился в 1902 году в Москве, а учился в Суздале. Теперь там на здании бывшей гимназии висит мемориальная доска, посвященная памяти Ивана Катаева. Отец писателя Иван Матвеевич был учителем истории и автором многих исторических сочинений. Он сыграл большую роль в формиров

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Глаза ваши то гневно косят, то сужаются в усмешке; вы пожимаете плечами, нервно хрустите пальцами; человеческая шутка порхает возле уголков ваших губ; каждого кто-нибудь целует в эти губы и в те нежные, как дыхание, уголки — между глазом и переносицей. Каждый носит в себе единственного, всемирного себя и, не раздумывая, не скаредничая, вкладывает это богатство в указанное ему дело. Правда, любого из вас завтра могут приставить к другому делу и кругу людей, и любой в тот же день назовет это новое дело своим, вползет в него, как пчела в улей, будет его оборонять и прославлять, и, может быть, кичиться им будет перед старым делом, и, возможно даже, постарается чуть-чуть подкузьмить этому старому, если нужно... Но что из того! Сегодня мы здесь, сегодня мы взялись за руки в этом кольце, да здравствует же каждое звено его! Вот он — наш товарищ. Любуйтесь его дубовыми чертами! Впивайтесь глазами и сердцем в его величавый облик!

Вот он — наш завпищеотделом Кулябин. Вы видите — он тяжек, темнолиц и космат. Кроме того, он профессиональный неудачник. Трамваи, карандаши, стулья, женщины, тротуары, управдомы — вся земля — неудобны для него. Все это трещит, ломается, скандалит и просто мешает. Навлекает синяки, штрафы, насмешки, рыдания. Все это надо бы переделать для Кулябина. Революция и завод — вот это еще ничего, это — подходяще, как он любит говорить про то, что ему по нраву. Революция подарила ему охоту жить и миллионов сто надежных товарищей, — заграница у него не в почете, говорит: «Пока что — кишка тонка, а там посмотрим». Завод научил его работать — угрюмо, упорно, до ломоты в костях. Но революция теперь тоже вроде узкого тротуара, — переть нельзя, иди мелким шажком да осматривайся, не то какой-нибудь дамочке на мозоль наступишь. А завод — из литейной, где искры гасли в черной буре его волос, где кожаный передник, как березовый лист, свертывался от жару, — выдвинул его ответственным работником кооператива. Теперь он заведующий, он член правления, он делает трехсоттысячный оборот. Через его каменные руки идет самое тонкое, самое ароматное — мягкая мука, прозрачный мармелад, какао, гастрономия, вина, — то, что для нежной гортани, для розовых кишок. Да! — у него пудами тухнет лососина, да! — у него подмокает сахарный песок. Но посмотрите, как дрожат его колени под лоснящимися пузырями штанов, когда он докладывает мне об этом, как чернеет он лицом, когда поздно вечером, обегав магазины, шагает, подняв воротник и засунув руки в рукава, в свою гостеприимную уборную (к счастью, в квартире их две). Больше этого у него не случится, — лучше ему самому подмокнуть и протухнуть до костей! Товарищи! На той неделе Кулябин пришел ко мне и рассказал, — он говорит мне обо всем, как он покупал складную кровать на рынке.