ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Изучающему арабский язык, философию и культуру арабов предлагается двуязычное издание повести ливанского писателя Джебрана Халиля Джебрана «Сломанные крылья».Нашему читателю нет нужды специально пр... Джебран Халиль Джебран. СЛОМАННЫЕ КРЫЛЬЯ Джебран Мне было восемнадцать лет, когда любовь открыла мои глаза своими волшебными лучами и огненными перстами впервые коснулась моей души. Сельма Караме стала той первой женщиной, красота которой разбудила мой дух и привела меня в рай возвышенных чувств, где дни проходят, как грезы, а ночи — как свадьбы. Любящая, прекрасная Сельма научила меня боготворить красоту, открыв тайну любви. Это она прочла мне первый стих из поэмы духовной жизни. Кто не помнит девушки, которая нежностью своей впервые пробудила его от юношеской беспечности, ранила своей прелестью и причинила муки очарованием? Кто из нас не тоскует о той дивной минуте, когда, словно внезапно проснувшись, он почувствовал, что все в нем изменилось, глубины его души расширились, обрели простор и наполнились переживаниями, сладостными, несмотря на горечь утаивания, желанными, несмотря на слезы, тоску и бессонницу? На заре жизни у каждого юноши неожиданно возникает своя Сельма. Она придает поэтический смысл его уединению, заменяя радостью скуку дня и музыкой — тишину ночи. Я разрывался между зовом природы и впечатлениями от книг и свитков, когда услышал, как любовь шепотом из уст Сельмы Караме обратилась к моей душе. Жизнь моя была одинокой, пустой и холодной, как покой Адама в раю, когда Сельма, словно огненный столп, предстала моему взору. Сельма Караме стала Евой этого сердца, полного тайн и чудес, она открыла ему суть бытия, поставив его, как зеркало, перед этими призраками. Первый человек лишился рая по вине своенравной женщины, Сельма же, милая Сельма, нежностью своей покорившая сердце, привела меня в рай чистоты и любви. Но то, что постигло первого человека, случилось и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Булос Галеб добивался своих целей, прикрываясь одеждой священнослужителя, и насыщал алчность, защищаясь золотым крестом, висящим на его груди, а племянник проделывал все это открыто и грубо. Архиепископ по утрам шел в церковь, тратил остаток дня на обирание вдов, сирот и простаков, а племянник только и делал, что искал наслаждений, насыщая свою похоть в темных закоулках, где воздух наполнен дыханием порока.

В воскресенье архиепископ проповедовал с амвона то, во что сам не верил, а остальные дни недели посвящал политическим интригам, Мансур же все время занимался вымогательством у искателей чинов и повышений, используя влияние своего дяди. Архиепископ был вором, работающим ночью, а Мансур -обманщиком, смело действующим при свете дня.

Так гибнут народы от воров и обманщиков - подобно скоту в пасти хищников или под ножом мясника. Так нации отдают себя приверженцам криводушия и порока; отступая, они падают в пропасть и превращаются в прах под пятою судьбы, словно глиняные кувшины под ударами железного молота.

Но что заставляет меня вести разговор о несчастных нациях, если я решил посвятить свой рассказ истории бедной женщины и химерам страдающего сердца, которое любовь захлестнула своими печалями, едва оно успело прикоснуться к ее радостям? Почему слезы заволакивают мои глаза при мысли о несчастных угнетенных народах, когда я горюю, вспоминая о слабой женщине, которую в расцвете жизни унесла смерть? Но разве женщина не олицетворяет собой угнетенную нацию? Разве женщина, истерзанная порывами духа и оковами плоти, не подобна нации, измученной ее правителями и служителями веры? Разве тайные бури, что уносит в могилу прекрасная женщина, не похожи на ураган, засыпающий прахом жизнь наций? Женщина для нации, что пламя для светильника: разве не будет слабым пламя, если в лампаде мало масла?

* * *

Прошла осень, и ветер обнажил деревья, играя их пожелтевшими листьями, как буря - морской пеной, и наступила тоскливая, плачущая зима. Я оставался в Бейруте, и моими друзьями были лишь грезы, что временами возносили душу к звездам, а временами - низвергали сердце в чрево земли.

Охваченная грустью душа ищет покоя в одиночестве и уединенности; она бежит от людей - так раненая газель уходит из стада, скрываясь в пещере, пока не наступит выздоровление или не придет смерть.

Однажды мне рассказали, что Фарис Караме болен; я нарушил свое уединение и отправился к нему. Сойдя с дороги, по которой катились экипажи, грохотом своим нарушая покой пространства, я выбрал незаметную тропинку, пересекающую оливковую рощу, где на свинцово-серых листьях сверкали капельки дождя...

Фариса Караме я застал в постели, он был ужасно худ. Глубоко запавшие глаза напоминали черные зияющие ямы, в которых бродят призраки страдания и боли.