— Прости меня, милая. Но ты видишь, они не могут себе позволить говорить об этом в твоем присутствии.
В ожидании ухода своей скромной и благоразумной кузины, маленькая и несчастная, она стала обрывать нервными пальцами лепестки одной из принесенных Самовалом роз.
Едва мисс Армитидж скрылась за дверью крыла дома, где находились занимаемые генерал-адъютантом жилые комнаты, леди О'Мой без сил откинулась на спинку кресла.
— Теперь, — попросила она, — пожалуйста, расскажите все.
О'Мой вздохнул, сожалея по поводу разоблачения с таким трудом замаскированного обмана, и хриплым голосом поведал правду.
— Я могу войти? — спросила она с порога.
Капитан быстро встал.
— Конечно, мисс Армитидж. — Зная его обычную невозмутимость, можно было сказать, что молодой человек выглядел теперь, пожалуй, несколько взволнованным.
— Вы ищете сэра О'Моя? Полчаса назад он ушел завтракать, и я как раз тоже собираюсь сделать это.
— Что ж, не смею вас задерживать.
— Что вы, напротив. Я хотел сказать… вовсе нет. Но… чем я могу быть вам полезен?
Прикрыв дверь, с присущей ей грацией она прошла в глубь комнаты.
— Я хочу, чтобы вы мне кое-что рассказали, капитан Тремейн, и мне необходимо, чтобы вы были откровенны со мной.
— Полагаю, иначе и быть не может.
— Мне бы хотелось, чтобы вы сейчас смотрели на меня как на своего друга мужчину.
Тремейн вздохнул. Он уже оправился от неожиданности ее появления и был опять невозмутим.
— Смею вас заверить, мне бы менее всего хотелось смотреть на вас так. Но если вы настаиваете…
— Да, настаиваю, — решительно подтвердила мисс Армитидж, нахмурившись при этих его словах, содержащих некий полушутливый намек.
— Повинуюсь вашему желанию, — слегка поклонившись, сказал капитан.
— В чем именно провинился Дик Батлер?
Он внимательно посмотрел на свою собеседницу.
— Что произошло в Таворе?
Тремейн продолжал молча смотреть на нее.
— А что вы об этом слышали? — наконец спросил он.
— Только то, что он натворил что-то — что именно, я не знаю — и последствия для него, как я поняла, могут быть весьма серьезными. Я очень тревожусь за Юну и хочу знать, в чем дело.
— А Юна это знает?
— Ей как раз сейчас рассказывают. Граф Самовал проговорился при ней о деле Дика.
— Почему вы, в таком случае, не остались при этом разговоре?
— Потому, что они отослали меня по причине — какой вздор! — моей молодости и невинности, которые нельзя оскорблять.
— А я, как вы полагаете, на этот счет не слишком щепетилен?
— Наоборот. Я уверена, что вы способны рассказать о чем угодно так, что это прозвучит в любом случае пристойно.






