По настоянию Харри мы отложили обсуждение этой проблемы до тех пор, пока не окажемся в его теплой и уютной “берлоге”.
— Дело будет рассматриваться в Военном суде. В сентябре.
— Семь с половиной месяцев! — Я отвернулся от окна, в гневе расплескав бренди.
— Если на дело навешивают ярлык “государственная измена”, законы это допускают.
— А залог?
— Никакого залога.
— Как никакого?
— Вот так.
— Но по закону...
Харри жестом остановил меня. Выглядел он ужасно, словно ему было тяжелее говорить это, чем мне — слушать.
— Помни, у нас больше не республика. Военизированное государство, в котором члены хунты решают, каким должен быть закон. Ради общественного спокойствия, как они говорят, залог отменен, и понятие превентивного задержания расширилось бесконечно.
— Так борись с ними! — воскликнул я. — Ты же боролся за меня, когда...
— Теперь все не так. Ты не понимаешь нынешнего положения вещей. Для того чтобы освободить тебя, я обратил против них закон. Но теперь сами они и есть закон и могут устанавливать какие им вздумается правила. Бороться с ними сейчас — все равно что танцевать на зыбучем песке.
Я сел в кресло, чувствуя, что снова испуган — совсем немного испуган; страх этот таился внутри меня и не проявлялся внешне. Просто мир вокруг стал казаться похожим на вселенную в сознании Ребенка, где все выглядело прочным и ощутимым, но ничему нельзя было верить, где твердое вещество могло испариться, а жидкость — обратиться в твердую почву под ногами.
— Она не единственная, — сказал Харри. Как будто страдания многих делали для меня судьбу Мелинды менее важной!.. Нет, именно это и делало ее важнее всего.
— Я позвоню, — сказал я и потянулся за телефоном.
— Кому?
— Морсфагену.
— Возможно, ты совершаешь ошибку.
— Если этот сукин сын хочет, чтобы я на него работал, пусть вытащит ее из Гробницы!
Я нашел его номер, набрал и стал ждать, пока солдат позовет к телефону младшего офицера, пока тот пойдет за майором (майор оказался заикой) и пока, наконец, майор позовет Морефагена.
— В чем дело? — спросил он. Холодно. Властно. Голосом хорошо выдрессированного налогового инспектора.
— В Гробнице содержится одна девушка, задержанная Бог знает почему за антиправительственную агитацию. Она...
— Мелинда Таусер, — оборвал меня он, явно наслаждаясь моментом. Так, будто собирался испытать на мне орудия средневековых пыток.
— Вижу, что вам известно абсолютно все. Ну так вот. Я хочу, чтобы ее освободили, сняв все обвинения.
— Это не в моей власти, — сказал генерал.
— Напрасно.
— Но это так.
— Напрасно, потому что в таком случае вы потеряете эспера.
— Служащие, призванные на время войны, а эсперы относятся именно к этой категории, никогда не теряются, — парировал он.
Собран, холоден, спокоен. Это приводило меня в ярость.






