ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Да поторопись, не то Сара налепит фигурок больше твоего.

Она направилась в гостиную, и в этот момент зазвонил телефон. Карлайл дотянулся до столика, стоявшего рядом с диваном, и взял трубку.

Как и раньше, услышав знакомое попискивание в проводах, он догадался, что это Айлин.

— Да, — сказал он. — Слушаю.

— Карлайл, я узнала — не скажу от кого, — что тебе сейчас плохо. Захворал? И Ричард мой тоже. Что-то с ним непонятное. Желудок ничего не принимает. Уже неделю не ходит на репетиции спектакля, который ставит. Мне приходится заменять его и вместе с помощником режиссера вчерне отрабатывать сцены. Но я вовсе не поэтому тебе звоню. Расскажи, как вы там живете.

— Да нечего и рассказывать-то. Болею. Загрипповал немного. Но уже поправляюсь.

— А в журнале по-прежнему делаешь записи?

Вопрос Айлин поразил его. Несколько лет назад он говорил ей, что ведет журнал. Не дневник, настаивал он, а

Словно это что-нибудь объясняло. Но ни разу не показал ей свой журнал, да и сам не брал его в руки уже больше года. И успел про него забыть.

— Потому что, пока болеешь, записывать особенно полезно. Что чувствуешь, о чем думаешь. Например, что за мысли у тебя в голове. Не забывай, что болезнь — это в некотором роде откровение, она позволяет понять, что значат для человека здоровье и благополучие. Многое объясняет. Записывай. Понимаешь? Когда выздоровеешь, не вредно будет прочесть, что записал, и узнать, что это за откровение. Потом прочтешь, когда болезнь пройдет. Колетт так и делала. Когда у нее случалась лихорадка.

— Кто? О ком ты говоришь?

— Колетт. Французская писательница. Ты про нее знаешь. У нас в доме была ее книга. «Жижи» или что-то в этом роде. «Жижи» я не читала, зато читала другие. С тех пор, как живу здесь. Мне Ричард посоветовал. У Колетт есть одна книжица на тему о том, какие у нее возникали мысли и ощущения, когда у нее был жар. Иногда температура у нее была сорок градусов. Иногда меньше. Может, бывала и выше сорока, но когда она ее мерила, то больше сорока градусов термометр не показывал. И вот, когда температура у нее поднималась, она делала свои записи. И все запечатлевала. Я правду говорю. Попробуй и ты записывать. Может, что-нибудь и получится. — Айлин хихикнула, хотя причин для веселья, по мнению Карлайла, не было. — По крайней мере потом ты сможешь получить почасовую историю своей болезни. На память о прошлом. По крайней мере будет что вспомнить потом. Сейчас у тебя неприятности, а ты возьми и обрати их в нечто полезное.

Он прижал пальцы к виску и закрыл глаза. Но Айлин не вешала трубку и ждала, пока он что-нибудь скажет. Но что он мог ей ответить? Он был уверен, что она не в своем уме.

— Господи, Айлин, — произнес он наконец. — Я просто не знаю, что и сказать. Право, не знаю. И мне пора в постель. Спасибо, что позвонила.

— Пустяки.