ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Может быть, все это звучит на наш слух несколько наивно. Но вспомним, что такая вот простота и скромность чеховской прозы, ее подчеркнутая непритязательность, когда немыслимо представить себе персонажей, поставленных на котурны, более всего и привлекли первых зарубежных ценителей «Анны на шее», «Ионыча», «Архиерея»… Теперь Чехова читают по-другому, находя у него философскую масштабность и драматическое напряжение не менее высокое, чем в шекспировских трагедиях, лишь созданные иными средствами. Карвер воспринимает искусство Чехова слегка старомодно, тонкости при этом пропадают, однако главное им уловлено безошибочно. Главное — это внимание к будничной действительности и обыкновенным людям, отказ от любой заданности, любой прямолинейности их изображения. То есть то, что составляет определяющее свойство прозы самого Реймонда Карвера.

Были объективные предпосылки, предуказавшие именно такое восприятие и освоение чеховских уроков, чувствующееся у Карвера с самых первых его рассказов.

Дело в том, что Карвер — это отличает его от большинства других американских прозаиков, дебютировавших в 70-е годы, — не получил солидной филологической подготовки. В литературу он пришел не с университетской скамьи, а из гущи жизни и долго не мог ощутить себя в ней профессионалом. Он в каком-то смысле самоучка. Трудности, с которыми сталкиваются такие писатели, велики, но тут есть и несомненный выигрыш: у них не притуплено чувство новизны своего слова, между ними и действительностью не стоит преграда в виде готового знания, которое почти обязательно скажется у питомцев различных писательских мастерских, какие существуют при любом американском университете. Взращиваемое на семинарах умение владеть самой изысканной поэтикой очень редко подкрепляется задатками самостоятельного видения мира и человека. А у Карвера они как раз выражены вполне отчетливо, сказываясь и на его оценках созданного другими писателями — хотя бы Чеховым, — и, главное, на его прозе.

За ней стоит школа реальной жизни. Сейчас Карверу сорок семь лет, он признан и житейски благополучен, но все это досталось нелегкой ценой. Сын рабочего-лесоруба, он рос в крохотных городках и затерянных на тихоокеанском побережье поселках, рано привыкая к суровому быту и постоянному безденежью. В юности он много скитался по разным глухим углам, был санитаром в больнице, ночным сторожем, дворником на автостанции, оператором бензоколонки, даже собирал ночами горные тюльпаны, утром продавая букеты на бульваре. Когда ему подыскали должность корректора в провинциальном издательстве, выпускающем школьные учебники, он счел это невероятной удачей. Издательство вскоре лопнуло, Карвер оказался безработным и жил на пособие.