ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ждать было тоскливо — в этом, естественно, я винил его. Когда послышался шум машины, я со стаканом в руке сидел у телевизора. Не выпуская из рук стакана, я встал с дивана и подошел к окну.

Я видел, как, останавливая машину, жена смеялась. Потом вышла из машины и захлопнула дверцу. Улыбка так и не сошла с ее лица. Поразительно! Она подошла к противоположной стороне, где слепой уже открыл дверцу. Вы только подумайте, у слепого была борода! Слепой с бородой! Черт-те что! Слепой наклонился и вытащил чемодан с заднего сиденья. Моя жена взяла его под руку, захлопнула дверцу и, оживленно болтая, повела по дорожке к крыльцу. Я выключил телевизор. Допил виски, сполоснул стакан, вытер руки. Подошел к входной двери.

Жена сказала:

— Познакомься, это Роберт. Роберт, это мой муж. Я тебе много о нем рассказывала. — Она сияла, держась за его рукав.

Слепой поставил чемодан на пол и протянул мне руку.

Я пожал ее. Он крепко сжал мою, подержал в своей, отпустил.

— У меня такое чувство, будто мы уже давно знакомы, — прогудел он.

— У меня тоже, — сказал я. И замолчал, не зная, что говорить дальше. Добавил: — Добро пожаловать. Наслышан о вас.

Мы медленно пошли по прихожей в гостиную, моя жена вела его под руку. В другой руке слепой нес свой чемодан. Жена то и дело приговаривала: «Здесь налево, Роберт. Хорошо. Осторожно, кресло. Вот так. Садись вот сюда. На диван. Мы его купили всего две недели тому назад».

Я было хотел рассказать ему о старом диване, который мне нравился. Но так ничего и не сказал. Потом мне захотелось поговорить о прекрасных видах, когда едешь по берегу Гудзона в Нью-Йорке. По дороге

туда

надо сидеть справа, а

оттуда

— слева.

— Как доехали? — спросил я. — Кстати, с какой стороны вы сидели?

— Ну что за вопрос, с какой стороны! — сказала моя жена. — Какое это имеет значение?

— Я просто спросил, — сказал я.

— Справа, — сказал слепой. — Не ездил на поезде почти сорок лет. С детства. Тогда ездил еще с родителями. Как давно это было. Я уж почти забыл. А теперь у меня седая борода. Так мне, во всяком случае, говорили. Ну как, солидный у меня вид? — обратился слепой к моей жене.

— Очень солидный, Роберт, — сказала она. — Как же здорово, что ты приехал, Роберт.

В конце концов жена оторвала взгляд от слепого и посмотрела на меня. Мне показалось, что я ей не понравился. Я пожал плечами.

Мне раньше не приходилось иметь дела со слепыми. Этому было под пятьдесят, крепкий, лысоватый, сутулый — будто придавленный тяжелым грузом. Одет прямо как пижон: коричневые брюки, коричневые туфли, светло-коричневая сорочка, галстук, спортивная куртка. И еще эта большая борода. Зато палкой он не пользовался, темных очков не носил. Я всегда думал — раз слепой, так темные очки. Даже жаль, что у него их не было. С первого взгляда его глаза ничем не отличались от нормальных.