Кроме того, он вступил в ту пору, когда мужчина, который по складу натуры скорее мыслитель, нежели воин, понимает необходимость провести некий водораздел между жизнью ума и жизнью сердца. Статуя Афродиты-Астарты стала как бы толчком для этого морального разграничения. Все прекрасное, что было в гибких линиях тела царицы, Деметриос воплотил в своей статуе, и ему даже стало казаться, что красота Береники иссякла, словно ее высосала мраморная богиня. И он был уверен, что не существует в мире женщины с таким совершенством тела, которое было отныне воплощено в памяти, что его идеал исчерпал себя, а значит, не о чем беспокоиться и тратить силы и внимание на женщин. Статуя — вот что отныне сделалось предметом его восхищения и его желания. Он обожал ее — и отделил от плотской красоты идею красоты духовной, сделав ее божественность еще более нематериальной, чем даже если бы она была провозглашена самыми отстраненными от мира теологами.
Итак, царица лишилась в его глазах всего того, что когда-то составляло ее очарование. Ее сходство со статуей в течение некоторого времени еще помогало ему забываться, однако этот самообман вскоре иссяк. Когда она засыпала, истомленная его ласками, он смотрел на нее возмущенно, как на самозванку, которая вторглась к нему на ложе, загримировавшись под его любимую. Однако он видел, с наслаждением находил разницу! Руки царицы были более тонкими, груди более острыми, а бедра более узкими, чем у той, настоящей. Внизу живота Береники не было тех трех складочек, которые были у мраморной богини...
В конце концов Деметриос стал равнодушным к царице.
Его поклонницы непостижимым образом прознали об этом, и хотя он продолжал ежедневно являться во дворец, всем было известно, что он уже не любит Беренику. Из-за этого женская суета вокруг него лишь усилилась, но он не обращал внимания. Ему нужно было совсем другое... какие-то перемены.
Нередко у мужчин бывает такое настроение, что его может удовлетворить самый низменный дебош. Когда ему особенно не хотелось появляться во дворце, он шел ночью к Храму, где всегда вился рой куртизанок.
Уж эти-то женщины не ведали, кто он, да и познали мимолетную, случайную любовь в таких количествах, что исполняли свое ремесло старательно и спокойно, не портя Деметриосу наслаждение страстью, исступлением, которые частенько сопровождаются пронзительными воплями взбесившейся кошки. Именно это больше всего раздражало его в царице.
Беседы его с этими равнодушными, пресыщенными красавицами не отличались изысканностью. Обычно они лениво переговаривались о дневных посетителях, о Храме, о мягкой траве. Их не интересовали его теории искусства, и они не высказывали своего мнения об Ахиллесе из Скопаза.






