Истинно так баешь, – кивнула Феодосия Прокопиевна. – Когда Аввакума с Московского собора на севера увозили, так он прямо из саней народу вещал, де «нет Божией Правды в троеперстии, се кукиш и причастие Сатаны». Так его прямо в санях стрельцы кнутами остановить пытались, ан нет. Не дал Бог хвоста человеку, чтобы не вилял туды – сюды. Коли молишься Господу, так и молись Ему, а не его заместителю на земле. Тем более, что этот заместитель таковым не является.
Царь же Алексей Михайлович чёрную обиду на меня затаил, когда после кончины царицы Марии Ильиничны вздумал на Наталье Кирилловне Нарышкиной жениться, а меня пригласил на венчание царское титло читать. Я же сказалась «ноги мои зело прискорбны, и не могу ни ходити, ни стояти». К тому же, богатство моё Государю, яко кость в горле. С той поры он нет-нет да и отымет деревеньку-другую, А я в ответ на Красной площади сирым да бездомным милостыню раздаю. Вот он и бесится, яко бес поганый.
Болярыня замолчала на минуту, затем продолжила:
– Но я тебя об одном попрошу, Андрей… Я тебя о сыне своём попрошу, Андрей Иванович – не покинь его, единородного потомка князей Морозовых. Поскольку Государь войну мне объявил, то скоро и стрельцов за мной пришлёт. Надысь он своему мордофиле князю Ростопчину при думских рекл, дескать, «тяжко ей братися со мною – един кто из нас одолеет всяко».
[84]
Ежели не стерплю, ежели одолеет он меня, грешную, то не оставь дитятко моё на поругание псам безродным, коих при Государе нашем кишмя кишит. Весь Кремль опоганили.
Чу! Во дворе шумят. Знать стрельцы пожаловали. Коли меня на справу повезут, не пускай псов в палаты. Там мои подруженьки княгиня Урусова и Данилова почивают.
Тут в палаты ввалился без доклада сам патриарх Питерим, сопровождаемый чудовским архимандритом Иоакимом и митрополитом Сарским и Подожским Павлом. Уж этих-то нехристей болярыня Феодосия Прокопиевна меньше всего желала бы зреть в своём доме.
Прибывшие с ними стрельцы рассыпались по палатам, чиня сыскное дело, и вскоре из глубин дома в гостевую выгнали кровную сестру болярыни княгиню Урусову Евдокию Прокопиевну и именитую дворянку Данилову Марию Герасимовну.
Феодосия Прокопиевна, видя начинающееся насилие, не стала стоять перед гостями незванными, а возлегла на думку, сказавшись нездоровою. Тогда новый патриарх Питерим, сделав шаг вперёд, провозгласил:
– В кратости вопрошаем тя, – по тем служебникам, по коим Государь Царь причащается и благоверная царица и царевичи и царевны, ты причастиши ли ся?
– Не причащуся, – отвечала инокиня Феодора. – А тебе, служитель диавола, долго ещё гореть в адском пламени за надругание над Верой Православной.
– В цепи её, в цепи!! – заорал в бешенстве патриарх и крик его, вероятно, был слышен далеко по округе.






