Я замечаю это краем глаза и думаю, что теперь мои сапоги всегда будут серыми.
– Почему они босиком, а? – спрашивает Рыжий. – Мужики, почему они босиком?
– Блин, куда мы попали! – шепчет Зеликман. – Это армия?
У Витьки Зеликмана близорукие глаза, больше всего он похож на маленькую забитую лошадку. Мы все боимся побоев, но образованный, начитанный Зюзик переносит тумаки особенно тяжело; за полгода учебки он так и не смог приучить себя к боли, не смог привыкнуть, что он – дерьмо бессловесное, чмо, тварь поганая. А ведь здесь нас будут избивать безбожно, дедовщина в этом полку просто махровая, это видно сразу. Там, за хребтом, происходит что-то страшное, до солдат никому дела нет.
– А чего ты хотел, это же не учебка, а линейная часть, – отвечает ему Жих. Он озирается по сторонам, ему тоже явно не по себе.
К нам подходит незнакомый капитан.
– Пошли, – коротко бросает он и ведет нас вдоль плаца.
Мы молча следуем за ним, построившись в колонну по двое. Босые солдаты кидают гравий.
Капитан отводит нас в штаб, который располагается за угловой казармой на пустыре. Восемь «бабочек», специальных штабных машин, накрытых маскировочной сетью, образуют короткую улицу.
Здесь людно. Много легкораненых в свежих бинтах. Слышны разговоры про боевые надбавки, командировочные и выплаты «смертных». Один лейтенант с висящей на перевязи забинтованной рукой все пытается выяснить насчет единовременного пособия по ранению. Он хватает каждого подошедшего за рукав, почти орет, сильно заикаясь из-за контузии (из уха торчит кусочек ватки с бурой запекшейся кровью), но никак не может закончить вопрос, машет рукой и отходит в сторону. Лейтенант похож на пьяного, у него очумелый жесткий взгляд, и иногда его вдруг резко качает в сторону. Из-под бинтов видны грязные пальцы с нестрижеными ногтями. Лейтенант растирает пальцы, иногда шевелит ими и морщится от боли.
Капитан подводит нашу группу к одной из «бабочек». Нас заносят в списки части и ставят на довольствие.
– Смотри, – вдруг трогает меня за рукав Тренчик.
На пустыре, между казармами и штабом, стоят две БМП, спрятанные под брезент. Одна укрыта не полностью, из-под тента свисает порванная гусеница и видна часть катка. Каток обгорелый, черная обуглившаяся резина закрутилась на нем шкварками. Башня у бэхи оторвана.
– Видел? – говорит Тренчик. – Ты думаешь, они…
Я ничего не думаю. Меня начинает тошнить.
Темнеет. Мы сидим на табуретках около открытого окна. Капитан привел нас из штаба в казарму и приказал ждать. Больше к нам никто не подошел. Мы и ждем. Чего – сами не знаем. Наверное, отбоя – уже половина десятого вечера. Кроме нас, в казарме никого нет, ни солдат, ни офицеров. Весь день мы провели на табуретках.
– Черт, жрать как хочется, – говорит Осипов.






