Не отправили в монастырь, оставив здесь же, в здании суда. Правда, в его самом нижнем помещении. Но сухом и без крыс, куда складывали отслужившую устаревшую мебель, неизвестно зачем храня останки. Кровать, по известным причинам, в их число не входила, поэтому ее заменил стол, жестковатый, но создавший иллюзию спального ложа.
Сняли цепь. А вместе с ней и оковы.
А к вечеру принесли роскошный ужин – настоящий, без вонючего запаха бобовый суп и горшочек с чечевицей, где я выловила даже маленькие кусочки мяса.
Прежде чем приступить к ужину, подтерла свиную кровь, обильно смочившую пальцы с якобы выдранными ногтями.
Подкрепившись, устроила подобие постели, раскопав среди набросанного здесь хлама чьи-то лохмотья, вполне сошедшие за простыню и подушку.
Мне требовался отдых. Хоть ненадолго, и, отгоняя жужжащие мысли, я провалилась в сон. Который нарушили.
Чезарио сидел напротив, бесшумно играя четками.
Я не удивилась его приходу. Потому что ждала.
– Ты мой духовник?
– Да.
– И ты тоже думаешь, что я…
– Не знаю. Мне все равно. Мне кажется, Бог оставил меня. Я умолял Его наставить меня в помыслах и… желаниях. Но Он не услышал меня. Я будто сошел с ума, когда тебя увели.
– Я расскажу тебе все. Поверишь?
– Корделия…
– Знаешь, что я хочу сейчас больше всего на свете?
Нам, как и с момента первой встречи, все другие слова уже не понадобились.
Сколько прошло времени – часы, дни, месяцы, годы? Мы отдали их друг другу, забыв не только о времени.
На исповедь остались секунды. На нашу исповедь.
– Я спасу тебя.
– Нет. Себя погубишь.
– Но я без тебя не смогу.
– Мы вместе.
– Сегодня.
– И завтра. И всегда.
Я буквально вытолкала его за дверь:
– Иди. Иди же. Нет. Подожди.
Он обхватил меня, зарывшись в мои волосы.
– Чезарио, обещай, что ты не сделаешь ничего, прежде не известив меня.
– Я уже сделал, – он отстранился.
– Так этот костолом с тобой в сговоре? Господи, ты понимаешь, чем это тебе грозит, если они узнают?
– Не узнают. Если ты подыграешь, как сегодня, – Чезарио, не сдержавшись, тихо засмеялся, – я все слышал и даже засомневался, а, может, он обманул меня. Ты так вопила, что у меня даже тонзура вспотела от переживаний.
– Это было совсем не трудно. Просто вспомнила Агнесу, мою няньку. Вот уж кому не было равных. Я только лишь ее повторила. "Прочтя" чуть-чуть иначе.
Мы, уже не сдерживаясь, хохотали до покалываний в животе. Даже слезы выступили. И только вторгшийся посторонний звук нарушил наше веселье.
Чезарио, вмиг преобразившись, приложил палец к губам, и, запихивая меня обратно в мою конуру, нарочито сердито выкрикнул:
– Колдовство – есть преступление страшное. И мы истребим с корнем плевелы греха и порока. Молись, грешница, молись за душу твою поруганную.
Он с грохотом захлопнул дверь, подмигнув мне на прощанье.






