Понятное дело в прорыв по коммуникациям противника мотогруппы пойдут на трофейных легких танках, уж их-то изучить и освоить успели, как ни странно у нас их было большинство. В общем, этот батальон был у меня тузом в рукаве, главное натренировать экипажи и командиров в боевом слаживании. Опыт засад у них уже был.
Приложив платок к ране на виске, я попытался остановить кровь.
— Как же вы так, товарищ полковник? — засуетился рядом начальник моей охраны, лейтенант Старцев.
— Кто же знал, что мы не всю артиллерию у немцев выбили, — пробормотал я. Мощные разрывы продолжали вставать как на берегу, так и в воде, ладно хоть попаданий в понтоны пока не было. Только одна из машин от близкого разрыва загорелась, ее как раз сейчас в воду сталкивали, да я получил по касательной осколочную рану. Медик взвода начал накладывать повязку.
У меня была мысль, что могут быть неприятности, поэтому и приказал во время прорыва, чтобы над переправой постоянно висело звено загруженных бомбами штурмовиков. Вот и сейчас три «чайки» определившись, откуда бьют гаубицы, деловито поползли вглубь немецких позиций, туда, куда уже ушли наши моторизованные группы.
«Зря я наверное к мосту рванул, захотелось видишь ли посмотреть на переправу, своими глазами увидеть что все получилось», — мысленно вздохнул я, морщась, когда сержант закончил бинтовать голову. Теперь фуражка не налезала.
Один из бойцов в кузове бронетранспортера затянул последний музыкальный хит. Что уж тут говорить руку к этому приложил я, случайно, но все-таки. Планируя операцию, я стоял со всем командованием группировки у стола с расстеленными картами, задумчиво замурлыкал себе под нос «Русские дороги» Растеряева. Наконец, когда повар принесший обед выронил поднос, мне дали вежливо понять, что пора завязывать.
— Товарищ полковник? — отвлек меня от раздумий вежливый голос Иванова.
— Что?
— Вы песню поете…
— Что, понравилось? А мне говорили, что у меня нет музыкального слуха, мол, там медведь потоптался, — улыбнулся я.
— Вас не обманули. Только там слон потоптался. Вы, товарищ полковник, когда спеть захотите, идите к разведчикам, когда они пленных допрашивают. Пусть немчура мучается.
Посмотрев в смеющиеся глаза Иванова, я хмыкнул и кивнул.
— Учту.
Но песней вдруг заинтересовался человек необычной выдержки, тот, кто выслушал трижды напев этой песни в моем исполнении, наш комиссар. Он записал слова песни, правда, кое-что переставив по своему. Теперь она называлась «Советские дороги». За четыре дня незамысловатый мотив и бодрые стихи разнеслась по всей группировке.
Выскочивший откуда-то сбоку особист с перемазанным глиной и тиной лицом и формой, подбежал ко мне.
— Ну что? Узнал? — спросил я у него, поправляя фуражку то так, то эдак, наконец, просто надев ее набекрень.






