Я не стану рисовать твои руки, если ты этого не хочешь, но они красивые. Подними их. Видишь? У тебя идеально заостренные пальцы. Тебе будет легче, чем большинству людей, держать кисточку или играть на музыкальном инструменте из‑за расстояния от среднего сустава пальца до его кончика. Идеальные пропорции, – он взял карандаш и заточил его о квадратик наждачной бумаги. – Почему мы не умеем восхищаться малой толикой совершенства? Если размах не делает его очевидным, мы не считаем нужным его замечать. Я нахожу это в высшей степени скучным.
– Птицы совершенны. Но большинство людей не обращают на них никакого внимания.
– Что ж, если птицы совершенны, то ты тоже. И я представить не могу, чтобы кто-то сумел не заметить тебя, Элис. Подними-ка руку. Я хочу, чтобы ты ее изучила.
Элис вдруг смутилась, вспомнила о растрепанных волосах, о грязных ступнях. Она вытянула перед собой руку и уставилась на тыльную сторону ладони, гадая, что такого, по мнению Томаса, она должна там разглядеть. Томас тем временем подошел к фонографу в углу комнаты, полистал стопку пластинок и вынул одну из обложки. Он поставил на пластинку иглу, потом налил себе выпить и закурил сигарету. Голос, наполнивший комнату, был французским и скорбным, будто певица осталась одна на всем белом свете.
– Ты смотришь на руку? Видишь голубую реку, которая течет у тебя под кожей? Это тропинка, умоляющая, чтобы по ней прошли, или ручеек, взбегающий на гребень кости и ныряющий в долину. А теперь посиди спокойно и позволь тебя нарисовать. Я быстро.
– Кто это?
– Эдит Пиаф.
– По голосу не скажешь, что она счастлива.
Томас вздохнул.
– Придется тебе помолчать. У тебя все время меняется выражение лица. Ее называют Воробушком – о, что-то связанное с птицами! А голос такой, потому что у нее не было поводов для радости. Рано вышла замуж. Забеременела. Должна была оставить ребенка на попечение проституток, чтобы работать, – он помолчал и оторвал взгляд от мольберта. – Я тебя шокирую?
Элис покачала головой, втайне встревоженная историей певицы, но восхищенная образом, который складывался у нее в голове: неприметная серо-коричневая птичка, из куцего клюва которой вырывается величественная, печальная мелодия.
– Девочка умерла от менингита, когда ей было всего два года. Пиаф пострадала в автомобильной аварии и попала в зависимость от морфия. Единственный мужчина, которого она по-настоящему любила, погиб в авиакатастрофе. Ее судьба весьма трагична. Но это придает особый вкус ее музыке, не находишь? Она терзается. Это слышно в ее голосе.
Он замурлыкал себе под нос, очевидно, довольный своей жуткой историей.
– Ты несчастлив. Ты терзаешься?
Томас выглянул из‑за альбома для набросков, посмотрел на Элис и отложил карандаш.






