С минуту в зале стояло непонятное безмолвие, потом председатель объявил, как обычно:
— Прошу посторонних удалиться.
Эндрью вышел из зала вместе с остальными. Задор его исчез, голова, все тело дрожали, как перегруженная машина. Он задыхался в атмосфере зала. Он не мог видеть Гоппера, Боленда, Мэри, других свидетелей. Особенно нестерпимо было меланхолически-укоризненное выражение на лице адвоката. Эндрью находил теперь, что вел себя как дурак, жалкий дурак, склонный к декламации. Теперь честность его представлялась ему чистейшим безумием. Да, безумием было разглагольствовать перед советом так, как сделал он. Ему не врачом быть, а агитатором в Гайд-парке. Ладно! Недолго еще ему быть врачом, его сейчас вычеркнут из списка.
Он пошел в раздевальную, испытывая лишь потребность быть одному, и сел на край умывальника, машинально нащупывая в кармане папиросы. Но пересохший язык не ощутил вкуса табака, и он бросил папиросу, потушив ее каблуком. Несмотря на жестокие истины, которые он высказал о своей корпорации несколько минут тому назад, он чувствовал себя до странности несчастным при мысли, что будет исключен из нее. Он знал, что может работать у Стнлмена. Но не этого ему надо было. Нет! Он хотел вместе с Денни и Гоупом следовать своему призванию, вогнать копье своей идеи в толстую шкуру консерватизма и косности. Но все это надо делать не извне, а внутри корпорации, в Англии это никогда, никогда не удастся человеку вне корпорации. Теперь Денни и Гоупу придется одним управлять троянским конем. Волна горечи затопила душу. Будущее расстилалось перед ним унылой пустыней. Он уже переживал мучительнейшее из чувств — чувство оторванности от своей среды и сознание, что он конченый человек, что это — гибель.
Шум двигавшейся по коридору толпы заставил его с трудом встать. Входя с остальными обратно в зал, он сурово твердил себе, что ему остается только один исход. Не надо пресмыкаться. Только не выказать слабости, ни следа заискивания! Решительно уставив глаза в пол, он не видел никого, не бросил ни единого взгляда на стол там наверху. Все обычные звуки в зале мучительно отдавались в его ушах: скрип стульев, кашель, шепот, даже чье-то ленивое постукивание карандашом.
Но вдруг наступила тишина. Судорожное оцепенение сковало Эндрью. «Вот! — подумал он. — Вот начинается!» Раздался голос председателя. Он говорил медленно, внушительно.
— Эндрью Мэнсон, совет, внимательно рассмотрев предъявленное вам обвинение, а также показания свидетелей, находит, что, несмотря на некоторые особенности этого дела и ваше крайне неуместное изложение их, вы действовали с добрыми намерениями, искренно желая поступать в духе закона, требующего от врачей верности высоким идеалам их профессии.






