Расческа, личный блок, носовой платок, банкнота в сто динаров, еще две — пять и три динара… Так что и покушение в целях ограбления тоже исключается…
— А у вас прекрасная память! — воскликнул Джек, заметив, что старшина, перечисляя все это, даже не взглянул в документы, которые держал в руке.
— Да ну, — отмахнулся тот, — какая память! Ко мне с двести пятого участка дважды заходили, все расспрашивали, что у покойника нашли. Особенно деньгами и бумагами интересовались. Решили, будто он обчистил кого-то. Но так, кажется, ничего и не выяснили.
Старшина принялся засовывать бумаги обратно в папку, при этом из нее выпало несколько цветных стереофото. Джек невольно наклонился, разглядывая, и полицейский, заметив это, передал ему все фотографии: прогулочная площадка, общий вид места, где лежало мертвое тело, потом оно же, только крупным планом.
— И все-таки вы слишком быстро закрыли дело, — сказал Джек, внимательно рассматривая стерео. — Мало ли что могло случиться… На сердце он никогда вроде не жаловался. Все на скорую руку, да? Лишь бы не возиться. Даже снимки вон с дефектами.
Тут флегматичный старшина немного обиделся.
— Я не знаю, что у кого с дефектами, — проворчал он, — но только не наши снимки. За это нас по головке не погладят.
— Как же, вот царапины, видите? На крупном плане?
— Какие там царапины, это у него на груди ссадина такая была, я сам видел. На площадке перила металлические, с заусенцами, вот он за них, видимо, и зацепился, когда падал.
— Ну-ка, ну-ка…
Джек с забившимся сердцем снова взял фотографию. Да, рубашка на груди Джакопо расстегнулась, и под ней хорошо была видна короткая двойная ссадина, судя по всему, довольно глубокая. Джек непроизвольно коснулся ладонью своего предплечья.
— Ну что, теперь рассмотрел? Тогда давай топай отсюда.
— Рассмотрел. Извини, старшина, — ответил Джек, все еще глядя на фотографию. Затем он положил ее на барьер и медленно направился к выходу. Странный след на теле Джакопо все не шел у него из головы.
4
Все-таки он отвык от Города. Серые многоярусные дома мрачно нависали над головой. Народу на улицах было много, и после малообжитой Бэты беспрестанное мельтешение утомляло. Шелест шагов, громкие голоса, яркая одежда, изобилие женщин, светящаяся реклама на нижних ярусах — ко всему этому приходилось привыкать заново.
Чета Розетти жила в старомодной сорокаярусной башне. Двор был ухожен, дорожки подметены, зато лифт скрипел так, словно готов был вот-вот развалиться, и еле доползал до нужного яруса.
Очутившись в квартире сестры, он устало рухнул в кресло, взял полупустую бутылку с чемергесом, стоявшую рядом на полу, и осушил ее одним глотком.
Конечно, он не мог ошибиться. У Джакопо был точно такой же шрам, как и на его руке.






