Он ожидал, что полковник поддержит его, но Сорокин неожиданно засомневался:
— Не знаю, Григорий Михайлович, без разведки я не готов ответить на этот вопрос.
— Так вышлите разведку, полковник!
Сорокин едва приметно улыбнулся:
— Уже выслал. Скоро она должна вернуться.
Атаман повеселел, хлопнул ладонью о ладонь.
— И все-таки, полковник, если в тоннеле стоят пулеметы, если меркуловские офицеры будут ощупывать каждого из нас, словно курицу, может, мне действительно лучше пройти хребет поверху, через перевал, и не рисковать?
Командир бригады просительно приподнял одно плечо:
— Давайте подождем минут пятнадцать, Григорий Михайлович. Вернется разведка — и мы решим.
Тем временем бригаду догнали три разъезда с несколькими отставшими казаками — у одного лопнула подпруга на седле, у другого захромала лошадь — в копыто всадился кованый, в опасную кривулину согнутый гвоздь, у третьего внезапно пошла кровь носом....
Сорокин передал командирам полков приказ пересчитать людей. Он, ожидая разведку, тянул время.
Атаман вновь оглядел горбатую грузную сопку, простреленную насквозь прямоугольным лазом — железнодорожной штольней. Сопка была тиха, мертва, будто в ее зарослях совсем не было людей. А люди там были — в разведку ушли пять человек.
К Сорокину стали подходить командиры полков, докладывать о численности. Отставших не было, все отставшие подтянулись.
Вот только разведка пока не вернулась.
Прошли пятнадцать минут, но громоздкая длинная сопка была по-прежнему тиха и уныла.
— Ну все! — решительно произнес атаман, взялся за повод коня — гнедого жеребца, сунул ему в мягкие губы кусок сахара. — Мне нужны три казака посообразительнее, три — этого хватит. Еще со мной поедет адъютант и... и все.
— Погодите немного, ваше высокопревосходительство, — попросил Сорокин, — разведка сейчас вернется. Видать, у нее сложности какие-то, раз она не вернулась до сих пор. Может, наткнулась на кого-то?
Атаман, дав коню кусок сахара, нервно заходил по запыленной до мазутной сизи травяной площадке, примыкающей к тракту: он понимал, что, вполне возможно, с одной из ближайших сопок за ними наблюдают, а раз так, то всякая задержка обязательно вызовет подозрение, если уже не вызвала, и это рождало в атамане раздражение, некий внутренний холод, который мешал ему сосредоточиться. Из-под ног во все стороны стреляли мелкие шустрые козявки, распылялись, брызгали, и чем больше атаман мерял нервными шагами пятачок, тем больше козявок было. Время, казалось, обрело плоть — тяжелую, тревожную, загустевшую, как незнакомое химическое вещество, — и было набито этими козявками, словно навоз. Тьфу!
Наконец вернулась разведка.






