ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Новый роман известного современного писателя Валерия Поволяева "Атаман" посвящен жизнеописанию одного из наиболее выдающихся лидеров российского казачества генерал-лейтенанта Григория Михайловича Семе... Атаман Валерий Дмитриевич Поволяев КНИГА ПЕРВАЯ. КАЗАЧЬЯ ЖИЗНЬ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Офицерские погоны Григорий Семенов носил с удовольствием, иногда, словно бы не веря, что он на самом деле — после окончания военного училища в городе Оренбурге — стал офицером, косился то на одно свое плечо, то на другое, осматривал погоны и гордо вздергивал голову: знай наших! Училище он окончил по первому разряду, потом двадцать восемь дней гостил дома, у отца, в станице на реке Оной — после учебы был положен отпуск, — и уже оттуда отбыл в полк, стоявший в городе Троицко-Савске, на границе с Северной Монголией, или, как звали ее в ту пору — Халхи. В Троицко-Савске Семенов обосновался в маленькой чистой хатенке, в которой жил одинокий сивоголовый дед — герой осады Севастополя [1] , лично знавший адмирала Нахимова, — заплатил за жилье вперед и впрягся в службу. Зима в тот год выдалась капризная — снежная и одновременно морозная, рот на улице открыть было нельзя, его мигом запечатывало, зубы крошились от холода, от стужи не спасали даже шубы на волчьем меху, а потом вдруг откуда-то из монгольских задымленных глубин приносился хриплый, злобно гогочущий ветер, сдирал снег с земли, обнажая камни и сохлую траву, и начиналась оттепель. Люди хлюпали мокрыми носами и последними словами ругали матушку-природу — что же с ней такое происходит? Что в ней развинтилось? И когда все это кончится? Семенову такая погода нравилась — она закаляет организм и из обычного солдата делает солдата, который ни мороза не боится, ни жары, ни чертей с вурдалаками, ни турок с кривыми ятаганами, ни воды, ни высоченных гор, ни лютых здешних разбойников — хунгузов... Напрасно Семенов вспомнил о хунгузах [2] . Во дворе к нему

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Речка, потерявшая хозяев, сделалась тихой, задумчивой и — вот странная вещь — какой-то облезлой: берега у нее оказались слоистыми, в выковыринах и щелях, в лишаях, будто пораженные неведомой болезнью, деревья поникли, птиц не было слышно, и шума воды не было слышно. Был слышен только стук копыт, и больше ничего.

...Тем временем к атаману Семенову пришло сообщение, что Унгерн потерпел сокрушительное поражение и откатился с войсками назад, в Монголию. Подробностей того, как это произошло, атаман не знал. Продуктов в Гродеково по-прежнему не было. Семеновцы голодали. Петля голода стягивалась все туже, в частях начали открыто высказывать недовольство атаманом, семеновские контрразведчики пытались придавить языкастых, но всех же не придавишь...

Дело дошло до того, что семеновцы довели свой рацион до обыкновенной болтушки — убогой затирухи, приготавливаемой из серой муки с водой. Атаман, чтобы показать — он страдает так же, как и все, — тоже перешел на болтушку, морщился, плевался, но демонстративно ел ее.

Впрочем, как потом он признался, от этого самопожертвования не было никакого проку — поступок ни уму ни сердцу. Хоть и верил Семенов в «дары природы» — лес да реки, мол, прокормят, на деле это оказалось не так — ни изюбриного мяса с кабанятиной, ни лосося-слабосола, ни грибов с ягодами у семеновцев не было.

Оставалось одно — подтягивать брючные ремни. Но делать это до бесконечности было нельзя.

Атаман Семенов оказался прижатым к стенке. Он решил уйти из России.

Трудно далось ему это решение. Он скрипел зубами, злился, произносил правильные речи о необходимости дальнейшей борьбы, грозил отвернуть предателям головы, но все хорошо понимали, в том числе и сам Семенов: время его прошло.

Надо было попытаться в последний раз договориться с братьями Меркуловыми. Атаман отправил во Владивосток начальника своего штаба генерал-лейтенанта Иванова-Ринова. Тот вернулся с неутешительным вердиктом: атаман должен немедленно покинуть Приморье, только после этого его части будут поставлены на довольствие. Но не как солдаты регулярного войска, а как беженцы.

Это было унизительно.

Атаман едва не плакал:

— Куда я поеду из России? Ведь я же — русский человек!

Иванов-Ринов не стал интеллигентничать, лукавить, подыскивать слова помягче.

— Я им так и сказал. В ответ мне было заявлено: куда хочет, туда пусть ваш атаман и едет!

Семенов сжал кулаки, желваки у него напряглись, один ус привычно дернулся и медленно поехал вниз, второй пополз вверх, в глазах злыми далекими огоньками вспыхнула такая лютая тоска, что Иванов-Ринов с опасением подумал; как бы атаман не застрелился.

Но огоньки в глазах атамана погасли, вместо них в уголках век появились две меленькие слезки, повисли на ресницах. Атаман не замечал их...