ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Стихи Перец Давидович Маркиш В июле 1934 года, в перерыве одного из заседаний съезда советских писателей, спускаясь в нижнее фойе, я заметил в центре небольшой группы писателей оживленно разговаривающего товарища. Он сразу заинтересовал меня. В группе, видимо, шел острый и увлеченный спор. Говорящий в чем-то горячо убеждал собеседников, подкрепляя слова жестами. Несмотря на энергичность жестикуляции, она была мягкой и пластичной. Руки оратора двигались с ритмичной плавностью, как руки восточной танцовщицы. Он показался мне очень молодым, почти юношей. Был строен, хорошо сложен. Красивая, в черных завитках волос голова была вскинута вверх, и в глубоких глазах горел такой романтический огонек, что я, не колеблясь, заключил, что незнакомец должен быть поэтом. Когда я проходил мимо группы вплотную, он повернулся ко мне боком. Тонкие и правильные черты его вызвали в памяти что-то очень знакомое, не однажды виденное. Сразу я не мог уяснить себе, на кого же он так похож, но, когда я прошел мимо него вторично, сходство стало бесспорным и явным. Ну, конечно! Этот профиль я неоднократно видел в изданиях сочинений Байрона. Только черты Байрона крупнее, тяжелей, мужественнее, а в лице незнакомца выражение энергии и порывистости характера сочеталось с задумчивой мягкостью, почти женственностью. В те годы я жил в Ленинграде. В Москве бывал редко, наездами и большинство московских писателей знал по именам, не встречаясь с ними вплотную. И на съезде многих увидел впервые. Поэтому я спросил у подошедшего В. И. Лебедева-Кумача: — Василий Иванович, кто этот юноша? — Ну, юноша он весьма относительный, — засмеялся Кумач, — почти в наших летах. Зато поэт безусловный и настоящий… Это Перец

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А волны говорят: «Нас на плечи накинь,

Дай наглядеться нам на твой загар

румяный!»

До неба поднялась морская гладь и синь,

Слепая синева под кровлей златотканой.

Пусть морю по плечу могучие суда,

Ты маленькой ему в мгновения свиданий

Совсем не кажешься… Нет! Даже и тогда,

Когда склоняешься над ремешком сандалий,

Когда, распавшись вдруг, волос твоих пучок

Струится по спине с тревожным черным

блеском

И открывается мерцанье плеч и щек,

Как полированный янтарь в луче нерезком.

Ты маленькой совсем не кажешься ему,

Хотя и весела, хотя и тороплива!

Вот встала, вот вошла в лазурную кайму

Лишь на мгновение. И жадно ждешь

прилива.

Закат свою кайму над водами простер,

Чтобы в румянец твой его вливалась

алость.

Чтоб красоте твоей дивился весь простор

И кроткая волна у самых ног плескалась.

Предела морю нет! И, увидав тебя,

Оно весь мир обнять спешит как бы

спросонок, —

Так, чудо увидав, робея и любя,

За юбку матери хватается ребенок.

1947

Ветер, побудь со мной

Пер. А. Големба

Э. Л.

Семь лет тому назад пролег здесь мой

рубеж.

Как прошлого следы, и он исчез в тумане.

Иль ветер никогда не сыщет прежних

меж?

Иль вьюга занесла годов минувших

подарен!

Меня околдовал напевный шум листвы,

За этот сладкий шум я листьям

благодарен.

4

Пусть ветер и любовь, пусть ночь и

дождь косой

Приветствует тебя, густое древо!

Здесь, под твоей развесистой листвой,

Укроемся мы, как Адам и Ева.

Тебя не тронем мы, нам листья не нужны,

Сегодня наготы своей не прячем.

Мы поздней осенью стучимся в дверь

весны,

Распахнуты сердца ее лучам горячим.

Нет на тебе плодов? Познаем все без

них!

Пусть только лунный свет пробьет завесу

чащи!

Нам хватит темноты и капель дождевых —

Их пьешь с любимых губ, — они, как мед,

пьянящи!

Кружится листопад? Ненастье? Ну и

и что ж!

Неужто мало нам густой древесной сени?

Неужто юности мешает дождь,

Гостеприимный дождь, прохладный

дождь осенний?

1947

В сумерки у моря

Пер. А. Големба

Э. Л.

Быть может, ты сейчас уже идешь домой,

Последняя из всех купальщиц деловитых,

А море за тобой — расплавленной каймой

В расшитых золотом кипящих аксамитах.

А волны говорят: «Нас на плечи накинь,

Дай наглядеться нам на твой загар

румяный!»

До неба поднялась морская гладь и синь,

Слепая синева под кровлей златотканой.

Пусть морю по плечу могучие суда,

Ты маленькой ему в мгновения свиданий

Совсем не кажешься… Нет! Даже и тогда,

Когда склоняешься над ремешком сандалий,

Когда, распавшись вдруг, волос твоих пучок

Струится по спине с тревожным черным

блеском

И открывается мерцанье плеч и щек,

Как полированный янтарь в луче нерезком.

Ты маленькой совсем не кажешься ему,

Хотя и весела, хотя и тороплива!

Вот встала, вот вошла в лазурную кайму

Лишь на мгновение. И жадно ждешь

прилива.

Закат свою кайму над водами простер,

Чтобы в румянец твой его вливалась

алость.