ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Стихи Перец Давидович Маркиш В июле 1934 года, в перерыве одного из заседаний съезда советских писателей, спускаясь в нижнее фойе, я заметил в центре небольшой группы писателей оживленно разговаривающего товарища. Он сразу заинтересовал меня. В группе, видимо, шел острый и увлеченный спор. Говорящий в чем-то горячо убеждал собеседников, подкрепляя слова жестами. Несмотря на энергичность жестикуляции, она была мягкой и пластичной. Руки оратора двигались с ритмичной плавностью, как руки восточной танцовщицы. Он показался мне очень молодым, почти юношей. Был строен, хорошо сложен. Красивая, в черных завитках волос голова была вскинута вверх, и в глубоких глазах горел такой романтический огонек, что я, не колеблясь, заключил, что незнакомец должен быть поэтом. Когда я проходил мимо группы вплотную, он повернулся ко мне боком. Тонкие и правильные черты его вызвали в памяти что-то очень знакомое, не однажды виденное. Сразу я не мог уяснить себе, на кого же он так похож, но, когда я прошел мимо него вторично, сходство стало бесспорным и явным. Ну, конечно! Этот профиль я неоднократно видел в изданиях сочинений Байрона. Только черты Байрона крупнее, тяжелей, мужественнее, а в лице незнакомца выражение энергии и порывистости характера сочеталось с задумчивой мягкостью, почти женственностью. В те годы я жил в Ленинграде. В Москве бывал редко, наездами и большинство московских писателей знал по именам, не встречаясь с ними вплотную. И на съезде многих увидел впервые. Поэтому я спросил у подошедшего В. И. Лебедева-Кумача: — Василий Иванович, кто этот юноша? — Ну, юноша он весьма относительный, — засмеялся Кумач, — почти в наших летах. Зато поэт безусловный и настоящий… Это Перец

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ахматова

Лишь только луч цветка коснется, щекоча,

А ветерок, кусты взъерошив, захохочет,

Как, крылья подоткнув, кузнечик сгоряча

У наковаленки своей уже хлопочет.

Усами жесткими он грозно шевелит,

Усы в ногах снуют с зеленым нетерпеньем,

А мошкаре лесной стрекочет он, сердит:

«Мне надобно ковать! Отстаньте с вашим

пеньем!»

Кузнечик прыгает — какая суета,—

От кустика к цветку легко перелетая,

Травинку хилую догонит у куста

И опросит: «Припаять? Работа не простая!»

Впивается его зовущий молот сам

Во множество забот, звенящих и летучих

Кузнечик приумолк, И вновь к своим

трудам

Вернется он, когда блеснет заря сквозь

тучи.

1947

Горная мадонна

Пер. С. Наровчатов

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Несет на руках его, словно мадонна,

И горный рассвет, зажигаясь впотьмах,

Их путь осветил вдоль кремнистого склона.

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Мерцает над ними рассвет, зеленея,

А верба их путь осеняет в веках…

И вспомнилась мне в этот миг Галилея.

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Вокруг нее ткань голубая струится,

Трепещет косынка на узких плечах…

Мне вспомнились ясли, и хлев, и ослица.

Женщина утром, с ребенком, в горах, —

Над ними сияющих радуг свеченье.

Как хорошо, что в безгрешных глазах

Не светится будущих мук отраженье!

Певучей походкой идет на восход,

Легкая, нежная, в воздухе тая…

Нет, не мадонна ребенка несет,

Казачка идет по тропе молодая.

Казак ее муж? А быть может, еврей?

Крестьянин? Не плотник ли старый,

скорее?

Я счастлив, колени склонив перед ней,

Что миру не ведать второй Галилеи!

1947

Море на рассвете

Пер. В. Тушнова

У гор покоя просит море,

Продленья сладостного сна.

На небе ночь с рассветом в споре,

На море — мрака пелена.

И пробуждению не верит

Его, дремотная душа,

Оно ощупывает берег,

Цветную гальку вороша.

За камни ухватиться хочет.

В береговой вцепиться склон,

В последнее дыханье ночи,

В последний, предрассветный сон.

Но только собственному стону

Оно внимает в тишине,

И берег стелет тень на лоно,

Мерцающее при луне.

1947

Капелла

Пер. А. Големба

И, даже не кивнув, а просто так —

на слух,

Договорившись вмиг со всем зверьем

окрестным,

Затерянный в горах ручей проснулся вдруг

И дробно зажурчал в гранитном ложе

тесном.

«Кто вступит вслед за мной? — звенит

он. — Говори!»

И эхо повторить вопроса не успело,

Как дрогнул над ручьем смешной вихор

зари

И в шумный разговор вступила вся

капелла.

Как ливень по весне. Вступили. Сразу все.

В симфонию любви и скрежета и свиста.

Кузнечик-музыкант почти басит в росе,

И в стебли трав вплелась печаль жука-

флейтиста.

Сперва еще слегка смущаются юнцы,

И режет чуткий слух рассветная

настройка,

Но вот уже стучат шальные кузнецы

И тысячи цикад бьют по цимбалам бойко.

Нас может оглушить скрипение цикад,

Оно в рассветный час звучит с нежданной

силой.