ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В первый том собрания сочинений Ильи Кормильцева (1959–2007) вошел полный корпус поэтических текстов, включая текстовки для известных рок-групп. Поэзия Илья Валерьевич Кормильцев © Кормильцев И. В. (наследники), тексты, 1974–2007 © Авторы статей и комментариев, 2017 © Кабинетный ученый, 2017 * * * Впрочем, я предпочитаю думать, что Кормильцев не умер, а улетел в Перу и теперь живет там. Он всегда этого хотел, говорил, что лучший алкалоид — листья коки, они не изменяют сознание, а снимают страх. На похоронах в гробу лежала какая-то желтая кукла, небрежно сделанная, совершенно на Кормильцева не похожая. И многие переглядывались таинственно, слишком таинственно. Я не был в эту тайну посвящен, меня, видимо, не сочли достойным. Эта мысль ужасна, но все-таки менее ужасна, чем смерть Кормильцева. Поэтому я и до сих пор думаю, что он там и что мы с ним там увидимся. Я ведь по его совету тоже стал ездить в Перу и снимать там страх, который, впрочем, и так ослабел с годами. 2 Кормильцев был великим поэтом — если принимать это как термин, без придыхания и пафоса: великим поэтом называется тот, чьи слова ушли в народ, разошлись на цитаты и стали обозначать новые состояния, для которых раньше не было термина. Это могут быть принципиально новые состояния, которые появились вследствие технических или медикаментозных новшеств, а могут быть эмоции, которых раньше не замечали. Скажем, «Такое ощущение, словно мы собираем машину, которая всех нас раздавит», — ощущение человека специфической переломной эпохи, но переломные эпохи бывали и до Кормильцева, а формулы такой до него не было. Подчеркиваю: говоря о цитатах, ушедших в народ, я не имею в виду газетные заголовки, лозунги, иные формы внедрения поэтического слова в массы. Но Маяковский и Окуджава, например, все равно великие поэты, хотя тысячи статей назывались словами «Читайте, завидуйте: я гражданин…» или «Каждый пишет, как он дышит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Иногда смотрят печально наверх — и

тут же опускают глаза в чашку

больничного кофе.

Чтобы выбраться, надо научиться летать

обратно — а где взять силы?

2007

идут

и лбами налетают на юности преграды

их волосы застыли в эйфории,

общаясь с ветром,

налетев на них,

терзают их ногтями гарпии сомнений

стряхнув с себя чужую плоть, идут,

затем, родную плоть стряхнув с костей, идут,

затем идут,

оставив кости

уже не видно их,

но сгустки теплоты

мне говорят об их движенье

Палитра

Грустно. Медленно. Тихо.

Смешал голубое с серым.

И это назвал восходом.

Так ему захотелось…

Нервно и торопливо.

Кисть горела от боли.

Бросил в синее сливок.

Море…

Нежно и осторожно.

Музыка и смуглый колер.

И понял — это женщина,

и быть не могла другою.

Черные бусины вклеил

в яркую-яркую охру.

И это назвал собакой.

Успокоенным вздохом.

Хотел сделать шаг — не смог.

И нарисовал песок.

И вместе с любимой вдоль моря

пошел к восходу.

Бежала сзади собака.

Такой сделал Землю Художник.

Все прочее сделали люди.

«Если это необходимо…»

если это необходимо —

то пусть будет так!

пусть радиация сшивает мелкой стежкой

разорванного воздуха лоскутья

и стен бетон — в потеках смолянистого стекла

пусть неба вывернут чулок дырявый,

и ось Земли завязана узлом

и то, что было плотью,

в которую мы погружали плоть,

в распаде гнилостном

прорвется пузырем

пусть будет так —

но при условии, что шлаки

великой плавки

образуют Красоту,

предельнее которой не бывать,

и кто последним будет умирать,

напишет ручейком из вен на камне:

«Эксперимент закончен, о Творец,

колония мышей твоих

погибла,

но потрясающий величьем Результат

ты можешь видеть, слышать, осязать».

Три сна

1. Ничейная земля

Здесь я занимаю круговую оборону —

на ничейной земле;

вырываю кольцо из взрывателя одуванчика.

У меня четырнадцать глаз

(на каждый сектор обстрела);

я весь соткан из указательных пальцев

на спусковых крючках.

Запах бодрого кваса,

запах бодрого риса,

запах бодрого виски —

я их разгоняю — мои автоматы

строчат дезодорантами.

Слова на излете свистят, рикошетят:

ах, малые дети! их мягкое мясо

пробито навылет словами

из беспокойного пистолета…

Я принципиально отчаян. Мое удовольствие в том,

что ярость распределяется равномерно:

смерть равномерно я сею.

Да, потом представления к награждению

ярлыками различной степени.

Да, потом, к сожалению, огорчения, что

он был слеп, этот мертвый воин:

не выбрал из клубка гадюк,

гадюк подобрее.

Не заметил движущей силы осла,

вращающего колесо арыка.

Но этот пустынный песок

в окопе моем

течет на дно — великая армия

безвременно погибших песчинок,

скрип на зубах.

Черные пузыри лопаются, оставляя оспины.

И с пением сугубо национальных хоралов

голому мертвому воину несут

гробы различных достоинств

с различным престижем.