Другие, напротив, говорили, что Увагото существовало, потому что оно существует в преданиях, а разве может что-нибудь быть, чего не было прежде?
И ты, стремящийся к совершенству, не торопи своего взора к дальней вершине, ты можешь никогда до нее не дойти, ты не сделал даже первого шага, чтобы выйти за пределы Увагото, и не сделал даже попытки забыть об Увагото, потому что ни о чем не можешь вспомнить.
ПУТЬ
По знаку центуриона Марцелла воины оттеснили толпу иудеев, и человек в длинном темно-рыжем хитоне сел на ступени дворцовой широкой лестницы и посмотрел терпеливо на лица людей. Сейчас они не выкрикивали яростно, будто от напрасной боли, успокоились, и в их угрожающем молчании не было удовлетворенного мщения, но испуг, теплый, как ветер с востока, передавался от одного к другому. Они ждали кого-то или чего-то, и человек на ступенях ждал конца этого ожидания.
Марцелл прошел вдоль редкой цепи воинов, глядя себе под ноги и даже не обернулся, когда кто-то из толпы внятно сказал ему в спину:
— Pulmoneum vomitum vomas!
Только сильные плечи центуриона качнулись в ответ на проклятие. Человек на ступенях наклонился перевязать ремни сандалий, и передние из толпы увидели, что руки его кровоточат ссадинами. Марцелл тоже увидел и ощерился улыбкой: в этой стране и в этом народе не было любви, так показалось центуриону.
Тело толпы дрогнуло, шевельнулось, и Марцелл посмотрел поверх голов: кто-то пробирался вперед, и перед ним расступились. Кто-то скрюченный, больной и, видимо, бесноватый, полный неуместного восторга, пройдя мимо равнодушных воинов, стоял перед Марцеллом, глупо улыбаясь, и протягивал венок из ветвей сочно-зеленого терновника.
— Что ты хочешь? — спросил по-арамейски центурион.
— Венчать царя! — коротко хихикнул бесноватый, и его правый глаз, нездоровый, повернулся и уставился желтым зрачком в небо. Центурион тоже посмотрел в небо, словно там был тот, кого бесноватый собирался венчать. В толпе рассмеялись, и центурион повел бровями: эти люди и предстоящая казнь раздражали.
— Иди, — Марцелл качнул головой в сторону сидящего на ступенях, и бесноватый, вихляя правой нездоровой ступней и все еще держа терновый венок в вытянутой руке, приблизился к человеку в багряном хитоне, и солнце вдруг ярко осветило их обоих.
— Кровь, — указал бесноватый на хитон сидящего. — Кровь твоя.
Он говорил с трудом, но внятно, и люди в толпе с жадным любопытством смотрели на них. Но бесноватый умолк. Он припал на одно колено перед сидящим человеком и стал надевать ему на голову терновый венок. Венок был тесен, а бесноватый, прикрыв глаза, все пытался надеть его. По щеке человека в хитоне потекла тонкая струйка крови от уколов на голове. Бесноватый, кое-как приладив венок, встал и удовлетворенно посмотрел в лицо увенчанного.






