ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В центре романа судьба женщины, родившейся и выросшей в Багдаде в начале прошлого века. Это история ее любви, которую она пронесла через всю жизнь, несмотря на многие испытания. Сильная духом и пре... Глава 1 Еще ни разу не решалась она так далеко отойти от дома одна, без мужчины. Бурные волны рассвирепевшей реки яростно раскачивали наплавной мост под ногами, казалось, что вот-вот он сорвется и исчезнет в мутном водовороте. Потом над куполом башни, на том берегу, взвился зеленый флаг, и тогда поток едущих сзади машин и повозок прервался, дорога на миг опустела, и толпы, жмущиеся по сторонам, тут же хлынули на нее в бешеном рывке к свободе; и их было ни собрать, ни вернуть на тротуар, пока не раздались гудки первой встречной машины. Но Виктория сойти с тротуара не осмеливалась. Шоферы машин, стремившиеся как можно быстрее съехать со стонущего моста, напирали на едущие впереди повозки и телеги, вынуждая кучеров подгонять своих перепуганных коняг, так что все уже смешалось в этом паническом бегстве. В конце концов кучерам пришлось спешиться и, взяв лошадей под уздцы, мчаться вперед вместе с ними. Виктория слышала цокот конских подков, топот босых ног, пыхтенье кряжистых кучеров, видела перепуганные конские морды, белую пену, стекавшую с их губ, и ею тоже овладело дикое желание куда-то лететь вместе со всеми. Голова снова закружилась, и под черной шелковой абайей [1] ее прошиб пот. А ревущая река все напирала на мост. Лишь немногие поднялись на него из-за того, что им необходимо было перейти на тот берег; большинство же пришло так, нервы пощекотать. В воздухе и правда висело напряжение, как перед неизбежной катастрофой. Ведь хрупкому мосту не устоять против беснующейся реки! Виктория решила, что она — единственная женщина, идущая здесь без мужчины. Впрочем, она и не собиралась доходить до конца. Перед выходом из дому она надела абайю и прикрыла лицо черной чадрой, а сверх

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А теперь вот, надо же, сама того не желая, приковалась глазами к Рафаэлю, этому мальчишке, который вдруг превратился в мужчину. И, внезапно осознав, что повзрослел тот слишком уж рано, решила для себя, что он нарушитель порядка и приносит беду.

Как некие неведомые свойства Наджии разжигали в Азури желания, так и чрево ее было благодатной почвой для его семени. Азиза, жена Йегуды, родила Эзру и Мирьям и больше не рожала. А Наджия пережила две мировые войны, удостоилась переезда в Израиль и до этого успела родить восемнадцать детей, десять из которых умерли во младенчестве, но остальные выросли крепкими и здоровыми.

Михали не довелось порадоваться на детей своих сыновей. В прошлом веке семья ее была зажиточной и подарила общине немало вожаков. Многие годы лелеяла она мечту о новом возвышении их рода. И сейчас в повадках Рафаэля, в изысканности его чужестранного наряда ей увиделось нечто примирившее ее с действительностью. От девочек-то она ничего особенного и не ждала. Может, питала симпатию к Виктории, которая умелостью своих рук старалась как-то сгладить никчемность и беспомощность матери. И хотя сама Виктория знаков бабкиной нежности избегала, мать видела в ней ненавистную соперницу. Слезы и отпирательства не помогали. Мать утверждала, что свекровь Михаль попирает ее достоинство из-за того, что Виктория к ней подлизывается, да еще и с отцом заигрывает, дразнит его своими соблазнами вроде наливающихся грудей. И за это, бывало, Наджия то брызнет в нее керосином, то плеснет на голову кипящим чаем, и все как бы случайно — кто же ее попрекнет, если все знают, что руки у нее корявые. А когда Виктория помогала ей на кухне, мать частенько, будто ненароком, схватит пучок колючего хвороста, да и хлест дочку по лицу.

Рафаэль был человеком, спасшим семью Элиягу от голода. Благодаря его стараниям у них было чем наполнить тарелки. Пока отец распутничал, он их одел и обул и пристроил сестер, чтобы не состарились в девках-бесприданницах.

Проходя по крыше, она старательно отводила глаза, чтобы не заглянуть в запретное жилище семейства Нуну. Раньше отец с дочерью всегда были там одни, окруженные лишь сонмом молчаливых слуг, а обитатели их переулка с жаром о них судачили. Виктория предпочитала глядеть вниз, на среднюю крышу, туда, где была лежанка Рафаэля, в сторонке от лежанок братьев с сестрами и родителей. Всегда он держался особняком, даже во сне.

С тех пор как он вынырнул из подвала в том потрясающем одеянии, прошел целый год. Теперь все разговоры велись только про войну, грозящую концом света, про то, что она приближает приход Мессии. Между тем лавка Рафаэля процветала, и он по-прежнему кормил свою семью. А по ночам неизменно уходил в какое-то непонятное место — во Дворе его называли

театро

, не зная, что это такое.