А когда мы снова встретимся, то прижмемся друг к другу так сильно, что нас больше никто никогда не разлучит. Каждый мой атом и каждый твой… Мы будем жить в птицах, и цветах, и стрекозах, и соснах… и в облаках, и в тех маленьких пылинках, которые плавают в солнечных лучах… А когда наши атомы понадобятся, чтобы создать новую жизнь, нельзя будет брать их по одному – только по два, один твой и один мой, так крепко мы соединимся…
Они лежали бок о бок, рука об руку, глядя в небо.
– Помнишь, – прошептала она, – помнишь, как ты пришел в то кафе в Читтагацце и первый раз в жизни увидел деймона?
– Я не понял, кто он такой. Но когда увидел тебя, ты мне сразу понравилась, потому что ты была храбрая.
– Нет, ты мне понравился первый.
– Неправда! Ты на меня бросилась!
– Ну да, – сказала она. – Ты же на меня напал!
– Вовсе я не нападал! Это ты выскочила и напала.
– Да, но сразу остановилась.
– Вот именно, «но», – ласково передразнил он.
Он почувствовал, как она дрожит, а потом хрупкие косточки ее спины под его ладонью стали подниматься и опускаться: она плакала. Он гладил ее теплые волосы, ее нежные плечи, снова и снова целовал ее лицо, и вскоре она судорожно вздохнула и затихла.
Деймоны уже вернулись и, снова переменив облик, приблизились к ним по мягкому песку. Лира села, чтобы встретить их, и Уилл подивился тому, как легко он может определить, где чей деймон, в кого бы они ни превращались. Сейчас Пантелеймон был зверем, которого он не мог сразу опознать: что-то вроде крупного и сильного хорька с золотисто-рыжим мехом, гибкого, подвижного и грациозного. Кирджава снова стала кошкой, но не обычного размера, а шерсть у нее была густая, блестящая и играла тысячью разных оттенков – тут был и чернильно-черный, и палево-серый, и голубой, как бездонное озеро в солнечный день, и дымчато-лиловый, как у пронизанного лунным светом тумана… При одном взгляде на ее мех в уме сразу всплывало слово «изысканный».
– Куница. – Он наконец сообразил, в кого превратился Пантелеймон. – Лесная куница.
– Пан, – сказала Лира, когда ее деймон скользнул к ней на колени, – ты уже не будешь сильно меняться?
– Нет, – ответил он.
– Странно… Помнишь, когда мы были маленькие, я вообще не хотела, чтобы ты когда-нибудь перестал меняться… А теперь наоборот. Если ты останешься таким, я буду не против.
Уилл накрыл ее руку своей. Им овладело новое настроение, и он чувствовал спокойствие и решимость. Точно зная, что он делает и к чему это приведет, он снял руку с Лириного запястья и погладил золотисто-рыжий мех ее деймона.
У Лиры захватило дух. Но ее изумление было смешано с удовольствием, очень похожим на тот восторг, с которым она поднесла к губам Уилла тот красный плод, и она не нашла в себе сил протестовать.






