Всё это время я рыдала, думая об обезумевшей от горя маме, которая уже скоро с воем бросится на мое мертвое тело. Но ничего не получилось, кроме нескольких шрамов от порезов, от которых до сих пор сохранились бледные следы. Моей единственной отрадой в этом ненадежном, зыбком мире были стихи:
Молодой, счастливой и веселой,
С шутками и смехом я жила
Свежей и цветущей розой.
Ныне ж я забыта и стара.
Мне исполнилось двенадцать лет. Впрочем, все мои стихи, как считал Эдвин, были «сплошной ложью». В большинстве из них воспевалась любовь, и если верить им, я жила беспечной жизнью, полной интересных достижений.
Я не сомневалась, что меня отправят в исправительное учреждение, если родителям когда-нибудь попадется на глаза подобное стихотворение:
О, друг, охватило меня ликованье,
Когда наши губы слились.
Лишь ради этого мгновенья
С тобой мы на свет родились.
Размылась юности неясная мечта,
Открыты настежь жизни двери,
Я счастлива! – тебя благодаря
За то, что подарил любви крещенье.
Я признавалась в любви лунному лику, к Рут или вовсе обходилась без посвящений. Я считала, что стихи затягивали проплешины детства новой тонкой кожицей, которая скрывалась под еще не вполне отвалившейся от раны коркой. Составится ли из стихов мой взрослый образ? В последнее время я почти всегда чувствовала себя подавленно. Холодный ветер на улице насквозь продувал мое длинное, тонкое тело, на которое мир смотрел с осуждением. В школе я всегда сидела и так же пристально смотрела на учителей, как и на всех прочих взрослых и сформировавшихся личностей. Однажды учительница, замещающая преподавательницу пения, спокойно подошла к моему месту и произнесла тихо, но отчетливо: мне не нравится твое лицо. Дома я уставилась в зеркало над комодом. Лицо в нем было бледное, с пухлыми щеками и испуганными глазами. На эмали верхних передних зубов остались небольшие углубления из-за перенесенного в детстве рахита. Об этом я узнала еще от школьной дантистки – она рассказала, что причина болезни в скудном питании. Я, естественно, держала это знание при себе, дома делиться им не стоило. Когда мне не удавалось найти объяснение моей растущей грусти, я начинала думать, что всемирная депрессия коснулась и меня. Я часто вспоминала и о раннем детстве, которое никогда не вернется, и мне казалось, что тогда всё было лучше. Вечером я села на подоконник и сделала запись в моем альбоме стихов:
Хрупкая струна порвется
И свяжется лишь тогда,
Когда звон ее потеряется,
Когда звука умрет высота.
Тогда литературными образцами для меня служили псалмы, народные песни и барды девяностых.
Однажды утром я проснулась и почувствовала себя отвратительно. Болело горло, и, едва я коснулась ногой пола, меня сильно зазнобило.






