Прежде чем испеклись яблоки, явился Чарльз Арчфильд, вместе со своим кузеном, большим мальчиком в черной суконной рясе ученика коллегии, и объявил, что они с другими мальчиками, Оливером и Робертом Окшот, гонялись за Перегрином по всей соборной земле за оградой, но что он улетал от них как птица, и когда им, наконец, удалось прижать его в углу, у дома д-ра Кена, он выскользнул у них из рук, взобрался по плющу на стену и стал оттуда гримасничать им как чертенок. Нол утверждал, что это всегда так кончается и что его так же трудно поймать, как «перекати поле», но Седли хотел собрать всех учеников коллегии и затравить его как барсука.
– Разве ты рассказала об этом своей матери? Если бы я сделала это, меня бы высекли за то, что повторяю выдумки.
– Значит, ты не веришь этому?
– Все это правда, потому что Мадж сама видела. Но так всегда бывает, если они увидят, что ты знаешь больше, чем они думают.
– Моя мать не такая, – решительно отвечала Анна, с достоинством подымая свою головку. И она твердо решила молчать об этом, хотя ее и привлекала эта первая юная дружба; но она была от природы задумчивым, сдержанным ребенком и серьезна не по годам, благодаря обществу своей матери, видевшей в ней единственное утешение в горе. Поэтому она была во всех отношениях развитее своей подруги Люси, которая восхищалась ею и любила ее; она была также предметом поклонения Чарли, часто защищавшего ее от своего кузена Седли, который хотел положить конец претензиям этой ничтожной девчонки из Лондона.
Седли нападал на всех слабых и до появления Анны Вудфорд, которая совсем ненамеренно возбудила его неудовольствие своими хорошими манерами и детскою серьезностью, Люси была главною его жертвою.
Люси, хотя, может быть, и не верила всему этому, спешила ей рассказать, что, когда ее кузен, Седли Арчфильд, возвращался в сумерках домой после неудачной погони, этот бесенок вскочил к нему на плечи с входных ворот, обхватил его за шею своими ногами и крепко держался, несмотря на щипки и попытки сбросить его на землю; когда же Седли пробовал прижать его к стене, то он стал его душить и дергать за волосы. Только у ворот коллегии, где должна была явиться подмога товарищей, Седли освободился от него и услышал в темноте около себя, на верхушке ближайшей стены его торжествующее: «Го! го! го!» Все это только усилило между детьми веру в рассказ о подмене ребенка, тем более что в то время детский мир был еще более нашего замкнут от старших.
Оборотень или нет, – но только не подлежало сомнению, что Перегрин Окшот был наказанием всех живущих за соборной оградой
[8]
; так как его отец, бывший офицер парламентской армии, нанял здесь квартиру на зиму, ввиду лечения своей больной жены, страдавшей какой-то осложненной болезнью.






