Мне это очень обидно, я весьма стеснен в средствах, вы, видимо, знаете об этом, если знаете все о Золле, но я не умею быть взломщиком сейфов, это не по моей части.
— Хорошо, давайте сформулируем задачу иначе: как вы думаете, после вашей просьбы Золле пойдет на разговор со мною? На откровенный, конструктивный разговор?
— О продаже его архива?
— Да.
— За тридцать тысяч? — усмехнулся Райхенбау.
— Ну, скажем, за пятьдесят.
— Нет. Не пойдет. И за двести тысяч он вам ничего не продаст.
— Почему?
— Потому что он фанатик. Вы знаете, что такое немецкий фанатизм?
— Откуда мне, американцу, знать это? Я занимаюсь конкретным делом, мой бизнес интересует архив Золле, мы — прагматики, эмоции не по нашей части...
— Тогда все-таки поинтересуйтесь у сведущих людей про немецкий фанатизм, очень интересная штука...
— Я попросил о встрече, оттого что считал именно вас сведущим человеком, господин Райхенбау.
— Полно... Вы думали, что я готов на все из-за тех пяти тысяч. Рискованно идти на все, господин Вакс, этот урок я вынес из прошлого. Золле чувствует свою вину перед русскими, поляками, перед французами, хотя он не воевал — в отличие от меня.
— Вы тоже не воевали, господин Райхенбау. Вы допрашивали французов, перед тем как их гильотинировали...
— Вы моложе меня, поэтому я лишен привилегии ударить вас.
— Бьют, когда есть факт оскорбления. Я ж оперирую архивами, господин Райхенбау.
Фол достал из кармана конверт, положил его на стол, подвинул мизинцем Райхенбау, попросил у бармена счет и, поднявшись, сказал:
— Здесь документы про то, как вы
воевали
в Париже. Хотите скандал — получите; полистайте на досуге, я позвоню завтра утром. И не вздумайте отвергать факты: если вы были Райхенбоу, а стали Райхенбау, то истину легко восстановят свидетели, их адреса в моей записной книжке, вполне уважаемые господа из Парижа и Бордо.
С Ривом «мистер Вакс» встретился на Эппендорферштрассе.
— Поехали в аргентинский ресторан! Чудо что за «парижжя»
3
, надеюсь, вам понравится...
— Я ни разу не был в аргентинском ресторане, — ответил Рив, разглядывая крупного, резкого в движениях человека, сидевшего рядом с ним в такси. — Рассказывают, что один наш ганзеец купил землю на Фолклендских островах за три дня до начала войны, попал под бомбежку и сошел с ума от ужаса...
— Вылечат, — ответил Фол. — Англичане умеют лечить от безумия. А парижжя вам понравится, уверен. И вино там прекрасное, у аргентинцев роскошное вино, лучше французского...
— Где вы учили немецкий? — спросил Рив. — Вы великолепно говорите на нашем языке.
— В Берлине. Я там работал в центре, где хранятся документы на всех нацистских преступников, начиная с мелких осведомителей гестапо и кончая родственниками Бормана.
— Ах, как интересно, — сказал Рив и долго откашливался, прикрыв рот узкой, сухой ладошкой.






