Между тем позднее он так будет страдать от мучительных невралгических болей, что невольно спрашиваешь себя, не был ли уже в детстве крепкий с виду мальчик поражен страшным недугом. Одно совершенно ясно: этот «покорный» ребенок был очень несчастлив. «Я никогда не играл, у меня не было товарищей, и я проводил время в тоске по родному дому. Лежа в постели, я плакал… И кто виноват в столь ужасных переживаниях из-за пустяка, которые в короткий срок калечат молодые души…»
В менее затхлой среде он мог бы стать блистательным учеником. Ги, нервничая из-за того, что отец не прислал ему обещанного словаря, напоминает ему об этом: «Ты, наверное, забыл послать мне — его перед Новым годом, или, быть может, ты решил, что он мне не нужен для занятии греческим и латынью… Словарь мне необходим…»
Этот тон нас уже не удивляет. Школьник разделяет снисходительность Лоры к Гюставу. Никогда
отец не будет в глазах Ги по-настоящему взрослым, никогда не будет отцом.
Одновременно со словарем Ги требует гербовую почтовую бумагу с инициалами отца: «Они те же, что мои; ты мне доставишь этим большое удовольствие. У меня совсем нет такой бумаги, мне нужно две или три пачки для писем…»
Материнское воспитание достигает цели. Растет решительный человек со своим определенным мнением, которое он и выражает без колебаний. Ги пишет со всей резкостью: «Это животное Наполеон — неужто он всегда будет оставаться на троне? Я хотел бы, чтобы он отправился ко всем чертям!»
Наконец в нем пробуждается поэт, родители это поощряют, поскольку и его неудавшийся художник-отец, и его просвещенная мать также тяготеют к поэзии. «Не знаю, не надоел ли я тебе, но посылаю еще одну свою поэму, которая написана хотя (!) и более небрежно, чем предшествующая, но в ней больше удачных строк. Это мечты, и я не обуздывал свою фантазию. Я сочинил ее в часовне во время мессы».
Вот этот подпольный диалог с музой:
В свидетели любви леса я призывал,
Долины, волны, глыбы влажных скал.
Рыча, бросался на берег прибой,
Но оголтелый ветер штормовой
Не слышен был: другой, сердечный шквал —
Крик сердца моего — грозу перекрывал…
Мне узок горизонт, мне не хватает дня,
И вся вселенная ничтожна для меня
!
[8]
Взрыв честолюбивых желаний! Школьник рифмует без устали. В 1866 году он пишет:
Мальчишкой я любил боев кровавый шквал,
И рыцарей блистательных и смелых, —
Тех, кто в песках за Гроб Господний пал —
В далеких и чужих пределах.
Я Ричарда
[9]
тогда боготворил.
Владел моей душой король отважный.
Я сам — король — в ту пору счастлив был..
Но девочку я повстречал однажды.
«Вот сердце, вот мой лес, вот замок мой.
Пойдем играть! Нас солнце ждет повсюду!»
Зачем мне отправляться в край чужой.






